Читаем Мясник полностью

— Девчонки велели передать. Отбивная. Ты ее дома, с лучком… и на еще, — он протянул ей полбутылки водки, — в таком деле самое то. Ничего… отойдешь… терпи, что ж делать… Петр! — он погрозил тощему водителю массивным кулаком, покрытым засохшей кровью. — Ты мне смотри… не чипай дивчину… узнаю — ноги повыдергиваю!

Он захлопнул дверь. Наташа слабо улыбнулась ему.

— Спасибо, дядя Жора.

— Что ж… — рубщик философски вздохнул, — все ж люди…

Эта фраза и согрела ее, и расстроила, как-то косо врезавшись в сердце, и всю дорогу до дома Наташа, закрыв глаза, повторяла ее про себя. Люди… все люди… Кроме нее. А она — чудовище, заражающее смертью всех, кто к нему прикоснется. Что бы она не делала — все оборачивалось злом, и все, кто пытался как-то ей помочь, умирали или пропадали в неизвестности — как Надя, как Нина Федоровна, как Слава… а теперь еще и Вита. Изначально она была обречена на одиночество — это была судьба, и Наташа не имела никакого права идти ей наперекор. Вжавшись в спинку кресла, она вдруг с неожиданной ясностью вспомнила, как когда-то Надя в ответ на подобные ее рассуждения, с усмешкой пересказала ей слова немецкого философа Шопенгауэра: «То, что людьми принято называть судьбою, является, в сущности, лишь совокупностью учиненных ими глупостей». Да, глупостей — глупостью было звать на помощь, глупостью было рисовать — глупостью было вообще жить.

Вместе с Витой пропала и последняя надежда найти Славу. Виту поймали, с ней случилась страшная беда, в этом Наташа не сомневалась. Вполне возможно, что ее уже не было в живых. Ее голос по телефону звучал так спокойно — даже с каким-то мертвым спокойствием, особенно в последней, условленной фразе. Кто-то был рядом с ней, кто-то слушал. Как они ее нашли, где — в Волжанске, в Питере, в каком-то другом городе? Позвонить на ее телефон, договориться с ними, если она еще жива? Нет, она не могла, не имела на это права — ни ради Виты, ни ради Славы — ни ради кого. Да и все равно эти переговоры и ее согласие не имели бы никакого смысла — их все равно бы не отпустили, а она, Наташа, остаток жизни проведет в какой-нибудь запертой комнате, до бесконечности рисуя картины — пока не умрет или не сойдет с ума. Конечно, с ней будут хорошо обращаться, держать в тепле, вкусно кормить, может, даже, будут выводить гулять — на поводке…

Что-то тяжелое упало ей на колени, и, вздрогнув, Наташа открыла глаза. На подоле ее пальто лежала большая крутобокая золотистая луковица. Недоуменно она взглянула на водителя, а тот ухмыльнулся ей и снова перевел взгляд на дорогу.

— Спасибо, — шепнула Наташа и взяла луковицу. Она была теплой и гладкой. Наташа сжала ее, словно пытаясь согреться, и снова закрыла глаза, и под ее веками начали проносится страшные обвиняющие картины — как снова и снова где-то вдалеке умирает очаровательный и хитрый ребенок с веселыми глазами, посмевший протянуть руку чудовищу.

Ночь разматывалась, летела…

Максим Венжин возвращался домой измотанный, убитый. Вначале он хотел вызвать такси, потому что чувствовал — не доедет, но потом все же решился ехать сам — не хотелось бросать «витару» на улице. Даже в горе он оставался человеком практичным, крепко стоящим на ногах. Потому и ушел из «Пандоры» сразу же, как только она, утратив самостоятельность, попала под дурно пахнущее покровительство, а отчаянный авантюрист Женька Одинцов остался. И вот, теперь, поплатился за это. Каждый раз, когда Венжин думал об этом, руль начинал дергаться в его руках, и «витару» пьяно мотало по трассе — благо, что была глубокая ночь и движение на дороге уже почти сошло на нет.

И ведь еще с утра было что-то — какие-то смутные предчувствия. С самого утра не заладилось. Дома поругался с Лариской, на работе, выйдя из себя по пустяку, наорал на главврача, что не сулило ничего хорошего, одна из пациенток, склочная богатая стерва, пообещала подать на него жалобу за якобы невнимательное и грубое отношение к ее драгоценной особе — только лишь потому, что Венжину осточертело слушать болтовню о семейной жизни ее подружек, и он предложил говорить ей только о том, из-за чего она и пришла в клинику. Настроение у него улучшилось только к вечеру, когда позвонил Одинцов и таинственным тоном предложил в десять часов заехать в «Пандору» для того, чтобы «что-то отпраздновать». Венжин, предвидя некое особое веселье, с удовольствием согласился и заехал. Но попал не на веселье, а на похороны.