Читаем Междуморье полностью

Жара. Мухи. Пушки. Засыпаю на какой-то старой лежанке, которую приволокли черт его знает откуда. Уже дело неизвестно в чем, но стреляют. И дело не в том, что одни плохие, а другие - хорошие: стреляют одни в других. Потому что имеется из чего, и оборудование простаивает.

- Кто начинает? – спрашиваю.

- А по-разному.

Ночью обстрел усиливается. Солдат кричит: бегите, бегите, бегите! Шоссе, вроде как, под огнем. Так что бежим. И не знаю, это он говорит для порядка, чтобы мы побегали, или шоссе, и вправду, под обстрелом. По логике, может быть и под обстрелом. Почему бы и нет.

Лежим на мешках с песком. Темно. Нам приказывают затемнить экраны мобилок, а когда курим, чтобы огонька не было видно.

- Вон там, - показывают нам место, откуда поблескивают огоньки выстрелов, - товарищи из Правого Сектора. Вон там – тоже. Там вот – армия. А вооон там, да, - показывают место, из которого тоже ежесекундно что-то пуляет, - сепары. И там сепары. И вон там.

Канонада над лысыми холмами продолжается. Собаки в окрестных селах лают, как сумасшедшие.

Ежеминутно нас загоняют в окопы. Это потому, что продолжается обстрел. Мы лежим в глине. Не отзываемся. Лежа прикуриваю сигарету. Никто ничего не говорит. Одни только выстрелы. Напряжение. Ожидание.

Сидящий рядом на корточках солдат прерывает это напряжение.

- Эй, парни, а вы откуда, из телевидения или из газеты.

Короче, сражаются, стреляют. При журналистах еще сдерживались, но когда уходили с позиции, то начали хренячить серьезно. Дорога – нужно бежать, снайперы. Потом – землянка. В войне XXI века армия сидит под землей, словно кобольды. Запах подвала, запах земли забивает людские испарения. До какой-то степени. Старые одеяла, Богоматери, детские рисунки на стенах, фотографии девушек. Автоматы, патроны, шлемы, пуленепробиваемые жилеты. В землянке рядом – радиостанция.

- Бли-ин, - ежеминутно слышно из окрестностей радиостанции. А как только "бли-и-ин", так народ и сбегается.

- Что, что? – спрашивают.

В десять вечера генераторы выключают, и в землянке темнота такая, что если даже сунешь палец себе в глаз – все равно его не увидишь.

Перекурить выходишь из землянки. Присаживаешься на корточки и случаешь, как балагуры травят байки новичкам. То как дружка убили, то как сам чуть не погибли. Молодые слушают и напитываются ненавистью к сволочам с другой стороны. А с другой стороны то же самое. На фоне рычит канонада. Вот только с этой вот ненавистью, оно ведь не всегда то же самое. Ведь Донбасс пересечен фронтом наполовину. То же самое, если бы рассечь Силезию: Катовице здесь, Гливице – там; Бытом здесь, Хожув – там. Ведь эти люди знают один другого, любят. Вроде как – так здесь все говорят, сам не видел, но так говорят; временами они друг с другом созваниваются, старые дружки, сепары с укропами, они переезжают через блокпосты и на ничейной земле они курят самокрутки, пьют, что есть под рукой.

Романтика фронта.

Звезды над землянками.

А чуточку дальше люди, которых все уже достало до последнего, ожидают подвоза гуманитарной помощи, а их дворовые собаки облаивают летящие снаряды.

Народ кроет матом Порошенко, кроет матом Захарченко. Некоторые – наверняка – и Путина. Всех кроют, потому что это уже всем становится известным, что в Украине или в России можно быть только лишь против всех. Ну да, это известно. Один из кандидатов в президенты Украины даже поменял свою фамилию на Противсiх, что означает "против всех", чтобы голосовали за него. И что: сорок тысяч человек проголосовало за него. Это средней величины городок. Это сколько же было армейских рот?