Читаем Междуморье полностью

"Sxto es Slovio? Slovio es novju mezxunarodju jazika ktor razumitu cxtirsto milion ludis na celoju zemla. Slovio mozxete upotrebit dla gvorenie so cxtirsto milion slavju Ludis ot Praga do Vladivostok; ot Sankt Peterburg cxerez Varsxava do Varna; ot Sredzemju More i ot Severju More do Tihju Okean. Slovio imajt prostju, logikju gramatik i Slovio es idealju jazika dla dnesju ludis. Ucxijte Slovio tper! Slovio imajt uzx 8 tisicx slovis! Novju verzia so plus cxem 10 tisicx slovis pridijt skor! Ucxijte Slovio, ucxijte universalju slaviansk jazika tper! Iskame jazikaju naukitelis i perevoditelis ktor hce sorobit so nams vo tut ogromju proekt"[80].

Каким-то образом, чаще всего – и что тут поделать – все те панславянские утопии творили люди из Центральной Европы, глубинной Центральной Европы, которым панславянство было необходимо для укрепления силы собственного славянского "я". Которому угрожали венгры, немцы, турки. Поляки и русские, скорее, во все это не игрались – у них были более высокие амбиции. Россия видела панславянизм как объединение славянских земель, но под собственной эгидой, и если даже и могла возникнуть некая воображаемая тождественность, она должна была быть вариантом российской тождественности. Польша никогда особенно и не была панславянской, поскольку Россия в этом соревновании сдвинула ее далеко на обочину – поначалу приняв участие в разделах, а потом стартуя с положения победителя в соревновании "наиболее влиятельное славянское государство в регионе" – но у нее тоже имелась универсальная для данного региона идея, которую Польша демонстрировала поначалу в строительстве Жечипосполитой от моря до моря, а позднее – в идее Междуморья. Междуморье должно было стать предприятием вроде как партнерским, но поляки по какой-то причине никогда и не пытались скрывать, что желают в этом предприятии играть первую скрипку. И как раз это – о, наполеоновские головы! – эффективно отпугивало от нее тех партнеров, которые не были достаточно отчаянными, чтобы до конца эту идею не отбросить. Подобно тому, как сегодня, например, Украина.

Славяне

Но из славянского единства так, как-то уж, никогда ничего и не выходило. Как и из всякого иного. Slovio, возможно, и imajt prostju, logikju gramatik, только это ничего не дало. Возможно, потому, что на само деле никакого единства и нет. Что помимо общими корнями языков – довольно-таки слабо взаимно понимаемых – и представлений относительно совместного прошлого (все-таки отличающимися) – славян мало что объединяет. Что общего между средиземноморскостью Хорватии, которая, по сути своей, наложилась на давние романскую и иллирийскую средиземноморскость; мещанской славянскостью Чехии, которая настолько похожа на германскую культуру, что может рассматриваться как ее провинциальная версия; славянскость горцев Словакии, которая отличается от славянскости, скажем волошских (румынских) горцев. Приморская славянскость кашубов, степная – украинцев, лесная – русских. И так далее. Все это не слишком-то отличалось от, скажем, германскости или романскости. Ну, возможно, в славянскости чуть больше закомплексованности, какого-то подкожного страха перед тем, что ты какой-то не до конца европейский, что ты прибыл на континент в тот момент, когда значительный шмат истории уже состоялся. Везде одно и то же – только лишь учредительные мифы и языки собирают все это в кучу. И фантазии, созданные на основе этих мифов. Ведь, ни в коем случае, не ценности. Что является панславянской ценностью? Ношение льняных рубах? Стрижка под горшок? Знаменитая спокойная и мирная работа в поле? Все это только лишь болтовня. Точно так же можно говорить, что сутью славянскости была торговля рабами, происходящими из собственного народа, поскольку как раз этим с охотой занимались славянские владыки в самом начале карьеры славян на европейской ниве. Что, кстати, до сих пор остается весьма стыдливой среди славян темой, а происхождение слова "раб, невольник", sclavis, от наименования народа "славянин" в славянской науке отбрасывается не столько по существенным причинам, сколько по причине достоинства.