Уставилась на джип. Пока я размышляла на тему того, что он не принадлежал этому месту, как и я, заработал двигатель. Отскочив назад, я упала на бампер нашей машины. Джип рванул вперед и с грохотом двинулся ко мне. Я восстановила равновесие и встала так, будто никогда прежде не видела автомобиль, поскольку он сократил расстояние между нами и остановился прямо передо мной.

Татуированная рука, худая, но покрытая мускулами, торчала из окна. Она казалась знакомой, и когда я подняла свой взгляд на лицо водителя, то поняла, где видела его раньше. Или, скорее, там, где раньше игнорировала.

Татуировка, представляющая собой сложный узор из цепей и шестеренок, принадлежала не кому-нибудь, а Ленни Лазарски, старшекласснику школы Вандербилт, и ее самому известному наркоману.

Его черные волосы, всегда завязанные в короткий хвостик в школе, спадали на лицо влажными и распущенными прядями, как будто он только что принял душ. Он барабанил по внешней стороне двери джипа, демонстрируя татуировку, пока осматривал меня снизу доверху. Затем уголки его губ скривились в усмешке.

– Айви. Эмерсон.

Он медленно акцентировал внимание на моем имени, разделив его на две части.

Не было необходимости подтверждать, что я, действительно, была Айви Эмерсон. Или то, что я знала, кто он. Не то, чтобы могла говорить, если бы захотела. У меня внезапно пересохло во рту, и мое горло… мое горло сжалось. Я уставилась на него, моргая, в надежде на то, что он исчезнет.

Глаза Лазарски переметнулись от меня к нашей машине, к коричневому дому и обратно ко мне. Он издал один-единственный, хриплый смешок, а затем запустил двигатель джипа и уехал, поднимая облако пыли у моих ног.

Глава 2

– Плохо себя чувствуешь? – спросила Риза с британским акцентом. Она пыталась выведать причину моих страданий, пока мы сидели в ее спальне, в пятницу, после уроков.

«Стон».

– Мама прочитала твой дневник?

Риза разговаривала подобным образом с тех пор, как неделю назад мы начали изучать Джефри Чосера на уроке английской литературы. Я покачала головой, издав стон. Собственно говоря, я не вела дневник. Это больше похоже на журнал, где я записывала отрывки стихотворений и тексты песен, а также отдельные тирады, которые не могла высказывать в присутствии Брейди.

– Не нашлось платья с нулевым размером?

Я уже почувствовала, что клин, маленький осколок на первый взгляд, начал прокладывать путь между нами. В мире Ризы, в котором я жила до тех пор, пока на прошлой неделе не обнаружился большой долг, самыми худшими возможными причинами страданий были, например, спазмы. И нехватка симпатичных платьев.

– Даже не близко, – сказала я.

Она плюхнулась рядом со мной.

– Я сдаюсь.

Я глубоко вздохнула.

– Поклянись, что никому не расскажешь, не будешь смеяться и не перестанешь быть моей подругой. И ты должна пообещать, что солжешь, если понадобится защитить меня.

– О, боже мой, да, да, да, – сказала она. – Расскажи мне. Что происходит?

Я подняла с кровати плюшевую коалу и прижала к лицу, выглядывая над ее пушистой головой, чтобы оценить реакцию Ризы, произнеся эти ужасные слова.

– Мы переезжаем. В Лейксайд.

Ее глаза округлились.

– Эм… что?

– Мы переезжаем.

– Да, эту часть я поняла, но это… неправда. Я могу поклясться, ты сказала, что переезжаешь в Лейксайд. Это же безумие.

– Мы переезжаем в квартиру: в доме. Он находится за долговременным хранилищем на бульваре Джексона. Знаешь это место?

Но Риза не знала. У нее был пустой взгляд.

– На углу еще есть магазин «Сэкономь доллар». Или «Сэкономь цент». Неважно, как он называется. Он… Он вон там, – я махнула рукой в сторону моего нового района.

– Но…но почему? – она бы не выглядела настолько потрясенной и возмущенной, объяви я, что подумываю о карьере танцовщицы у шеста.

– Мои родители полностью разорены. Банк конфискует наш дом. Мы… – я понизила голос. – Мы бедные.

– Этого не может быть. Как такое возможно?

Я попыталась объяснить, что мне рассказали родители: как отец заложил наш дом в качестве залога для получения ссуды на развитие бизнеса еще до того, как экономика рухнула. На тот момент это не казалось таким рискованным, потому что за год продажи увеличились втрое. Затем все ухудшилось, и у Брейди начались различные виды терапии. Маме пришлось уволиться, чтобы заботиться о Брейди, и они не смогли с этим справиться.

– Все свелось к оплате ипотеки или оплате терапии Брейди, – пояснила я. – Само собой, родители не могли прекратить учить его, как разговаривать и все такое.

Риза сжала руками щеки, покачивая головой. Она понимала. Кроме самых близких родственников она была одной из тех людей, которые знали, с какими трудностями столкнулся Брейди, насколько тяжело ему все давалось. Она видела, как он делал первые шаги, аплодируя вместе с нами. Она помогла мне научить его хлопать в ладоши. Он все еще так делает, когда видит ее.

– Разве они не могли объявить о банкротстве или вроде того? Так поступил мой дядя, и ему не пришлось отдавать свой дом, яхту или что-то еще, – сказала Риза.

– Не думаю, что это выход.