Корнелия вертится у стула, делает восьмерку у меня между ногами и останавливается только для того, чтобы цапнуть меня зубами за штанину. Я сказал ей, что она меня с ума сведет, если будет так беситься. Она побежала к двери, царапает порог. Думаю, почуяла что-то снаружи. Потому-то Бенедикт мне ее и привел. Он сказал, что я сам не увижу медведя в тридцати футах, так что кому-то надо меня охранять. Лучше встану, иначе она не угомонится. В окно ничего не увидел, поэтому открыл дверь, Корнелия выбежала из дома. И тут же вернулась назад, стала тянуть меня за штанину, лаять, весь цирк по новой. Что-то ее беспокоило в сарае у Бенедикта. Дверь была чуть приоткрыта, во время бури мог залезть какой-нибудь зверь. Я ногой отгреб снег, чтобы дверь раскрылась пошире и можно было рассмотреть, что внутри. Поморгал, не сразу привык к темноте. Внутри стоял пикап Бенедикта, наполовину прикрытый чехлом. Не в его характере делать что-то наспех, наполовину. Расслышать ничего невозможно, потому что Корнелия тявкала и все прыгала вокруг меня, будто нашла кость. Я сказал ей, что не время сейчас ехать куда-то на машине, но тут она залаяла так громко, что в салоне что-то шевельнулось — с той стороны, где брезент отгибался и висел криво. Я подошел к машине, по дороге прихватил за черенок мотыгу, стоявшую у стены. Попытался заглянуть в окно: все заиндевело. Осторожно открыл дверь и обнаружил внутри парнишку, закутанного в армейское одеяло и с ногами, обернутыми старой курткой Бенедикта. Выглядел он неважно. Я спросил, что он там делает, и он едва слышно ответил, что борется со сном, потому что, когда холодно, главное — не уснуть, а то замерзнешь насмерть. Это было так дико: слышать, как эта кроха из-под груды тряпья сообщает мне какие-то премудрости, наверняка вычитанные из книжек, что я расхохотался. Взял его на руки и сказал, что он замерз, как эскимо на палочке. Потом я с маленьким Томасом на руках вернулся в дом к Бенедикту, устроил его на диване, накрыл всеми одеялами, какие только нашел, чтобы он согрелся, и растопил посильнее печку. Я спросил его, как он оказался в сарае в такой холод, и, прежде чем заснуть, он ответил только, что это странная история, лучше дождаться возвращения Бесс и Бенедикта. Ну и стали мы их ждать, и довольно долго пришлось дожидаться, если честно, но это уже не имело значения. Мне было хорошо сидеть вот так на диване, держа на коленях голову ребенка, смотреть на собаку, спящую возле ног, и на потрескивающий в печке огонь — словно я дедушка, которым не стану уже никогда.

Бесс

Иногда бремя тайны настолько тяжело, что нет сил нести и не знаешь, как избавиться, разве что взять и исчезнуть вместе с ним. Я знаю, почему не сказала Бенедикту сразу, когда нашла блокнот. Я думала, мужчине этого не понять, что только женщина может знать, что пережил Томас, что он испытал, когда Коул раз за разом мучил его. Может быть, я не хотела причинить Бенедикту новую боль. Он ведь любил Коула, потому что тот напоминал про старое доброе время, когда все были живы и вместе и казалось, что это навсегда. Стоило войти в дом брата, и Бенедикт нашел бы ответы на все свои вопросы, но он не желал туда входить. Он был так обижен, что даже не смотрел в ту сторону, когда мы ходили на озеро. Может, надеялся, что с глаз долой — из сердца вон, что постепенно перестанет думать о брате, но тот не исчезал, неотступно был рядом, ежедневно сидел за нашим столом, вспоминался при каждом взгляде на маленького Томаса. Пропавшие иногда занимают больше места, чем живые. На самом деле нам обоим не позавидуешь: мы последние побеги последнего древа. Но он ради меня пожертвовал тем, что любил. Он убил, чтобы спасти мне жизнь. Я не знаю, как это воспринимать, я не привыкла, чтобы меня защищали. На обратном пути он ведет меня за руку, снегоход снова не завелся. Позади все осталось как есть: кровь на снегу, дом нараспашку, тело Клиффорда, записная книжка Томаса. Малыш неизвестно где, в диком лесу, пропал по моей вине. Бенедикт идет вперед, ничего не говоря, я вижу, что в голове у него много вопросов, он словно разом постарел, и я изо всех сил держусь за его руку. Я ни за что не отпущу его ладонь, по крайней мере до дома. Потом неважно, будь что будет. Даже если я в результате окажусь в тюрьме, даже если меня прогонят из этих стылых краев, я все равно, закрыв глаза, смогу вспомнить этот край, вернувший меня к жизни, где подо льдом сильнее бьется сердце, где холод снаружи и пламя внутри. Здесь — мое место, я никогда не чувствовала это так отчетливо. Здесь, среди горстки шахматных фигур, оставшихся в финале, и теперь их на три меньше.

Фриман