Читаем Места полностью

Посему, зная все возможные нелицеприятные последствия данного предприятия, я все равно осознаю внутреннюю необходимость и даже некоторую нравственно- общественную педагогическую обязанность перед культурой и историей и настойчиво пытаюсь что-то объяснить и предуведомить посредством этих как бы излишних и невменяемых по смыслу (а по видимости как раз наоборот — вроде бы наукообразных и отстраненных) слов, судорожно старающихся ввести, если не в курс дела, то хотя бы в его ритм — уффф! Дайте дух переведу! Это судорожное предложение вполне отражает состояние моего духа перед лицом возможного непонимания и неизбывно сложной, почти не поддающейся адекватному выражению проблемы внутренних позывов и явно чувствуемых внешних обязательств перед обществом и культурой.

Как я уже помянул, по прошествии времени становится понятна излишнесть этих писаний по причине осознания невозможности что-либо объяснить сверх уже объясненного. К тому же по ходу времени общекультурная рутинная работа делает все, допрежде сомнительное и неявное, требующее дополнительных разъяснений — понятным и само собой разумеющимся. Даже становится непонятно, что, собственно было-то непонятным. Ну, естественно, если это, смогло войти в общий фонд культуры. А если нет — так и разговору нет. В подобном случае, как ни жаль — это просто частные проблема и синдроматика частного лица, что само по себе забавно, но не более. Ну, и что? Веником что ли по сему поводу убиться? Обосраться и не жить? Что, нельзя, что ли?! — можно! Можно. Все можно. Но просто в данном случае мы не об этом.

Так вот.

Теперь, оставив позади все сомнения и оговорки, обратимся к сути, к прямому предмету нашего рассуждения.

Так вот.

Есть неизъяснимая прелесть в чтении бесконечного романа. Серии бесконечных романов. В нескончаемо длящейся параллельно с тобой жизни виртуальной, перепутывающейся, переплетающейся с твоей жизнью и напитывающейся из нее живительными соками. Я не намекаю, не говорю о неких, что ли, чертах вурдалачества, но не без этого. Не без этого. Что-то в этом роде явно присутствует, во всяком случае, промелькивает. Но мы не об этом. Мы о другом. Мы о подобной же, не меньшей прелести писания некоего бесконечного, необозримого нечто. О писании, о времени писания и о состоянии пишущего, когда определены уже основные структурные параметры создаваемого, характер и даже тематическое наполнение на необозримый срок наперед — прекрасный род высокого безволия и прострации, оправданный перед собой (и в далекой чаемой перспективе — перед людьми, всем человечеством) в нравственном и социо-нравственном смысле, обеспеченного в пределах выделенной территории на длительный срок осмысленного существования. Да. Это так. Это, действительно, так. Я знаю. В общем, нечто вроде серьёзной, обеспеченной, определенной студенческой жизни. Ну, конечно, не без забот, не без проблем — экзамены, зачеты, курсовые, выбор темы и будущей специализации, конфликты с преподавателями, накатывающаяся усталость и головные боли (о прелестях и сладостях, которые многократно превышают вышеперечисленное, тревожащее я умалчиваю — оно самоочевидно и всем досконально известно). И все это в пределах перекрываемых осмысленною и оправдывающей предзаданностью. О, где мои студенческие годы! Осень, зима, весна, лето! Друзья и подруги! Ссоры и запойные дружбы! Споры о высоком, неземном и прекрасном! И ощущение нескончаемого пространства впереди. Да. Больше и сказать-то нечего. После этого — только молчание. Ну, во всяком случае — длительна пауза.

Помолчали? Хорошо. Пойдем дальше.