Читаем Месть Анахиты полностью

Как всегда, когда начиналась вакханалия, Фортунат ушел на «некрополь» — греческое кладбище за городской стеной. Вот уж где тихо, спокойно.

Сперва он долго стоял у оврага, над общей могилой погибших здесь римских солдат, без слез горевал по отцу. Отец никогда не плакал и не любил, если кто плакал при нем. Затем Фортунат отыскал между склепами скромную могилу. Он набрел на нее однажды в часы тоскливых скитаний и с тех пор приходил навестить.

Солнце грело ему голову, плечи. От ярких лучей слезились глаза. И сквозь слезы, уже который раз, Фортунат читал на могильном камне:

Он не знал, что это стихи Сафо. Но хорошо понимал их. И Фортунат плакал здесь один, над никому, кроме него, не нужной, забытой могилой.

— Он у нас чистоплюй! — издевался над ним Тит, когда Фортунат покидал их пьяное сборище. — Ха-ха! Мамин сыночек. Поэт…

Если ты не лезешь со всем свиным стадом в грязную лужу, ты уже не такой, как все. Ты чужой.

Он все думал свое. Вот был здесь город, живой. И каждый, как умел, занимался своим делом. Маленький город, в нем никто не помышлял о великих походах и завоеваниях. Никто никому не угрожал. С населением местным греки давно уже поладили. Во всяком случае, ни один из жителей Зенодотии никогда не бывал в Риме, не собирался стереть его с лица земли…

Так почему же Рим нахально явился в этот бедный город и стер с лица земли его жителей?

Фортунат не понимал. Молод еще, слишком мало он знает. Непонимание рождает отчуждение, отчуждение — злобу. Из злобы, не находящей ответа на ее вопросы, вырастает ненависть.

Ко всем и ко всему на свете…

* * *

Сурхан, со своим конным войском, чрезвычайно легким на подъем, явился в Мидию, крепость Газаку, где начальника саков ждал царь царей.

Последний раз они виделись осенью, когда Хуруд, рассердившись на Сурхана за одну его не совсем безобидную шутку, отправил строптивого сака в Мехридаткерт.

— Поживешь в тишине у молчаливых святынь — может, они тебе внушат осторожность в речах…

А шутка была такой:

— Случись, не дай господь, в нашей стране повальный мор на мужчин, государь сам-один сумел бы заменить всех усопших. И государство не осталось бы без детей… — Сурхан намекнул на бесчисленных, злых и прожорливых чад Аршакида — лишь сыновей у него было тридцать. — Ведь у нас и сейчас, куда ни плюнь, попадешь в жадно раскрытую руку царского сына. Вскоре все население державы будет состоять из царевичей и царевен. Это бы ладно! Но кому же тогда землю пахать, скот пасти и кормить ораву сладкоежек?

— Да-а, хороша шутка…

Сурхан озабоченно нахмурил густые, круто вскинутые брови. Какой же будет она, эта новая встреча?

— Родителю нездоровится, — предупредил бледный царевич Пакор. — Пусть достойный Сурен, — назвал он сака на парфянский лад, — не обременяет владыку слишком долгой и утомительной беседой…

— Воздержусь, — угрюмо кивнул Сурхан. — Я не охотник до нудных разговоров, ты знаешь.

Пакор, сам изможденный и белый, как хворый, ведя Сурхана с десятком его телохранителей в глубь помещений, то и дело вздрагивал, оглядывался, в страхе замирал перед поворотами и высылал слуг вперед, проверить, свободен ли путь.

Усы у него мелко тряслись, как у кролика.

«Что это с ним? — раздраженно думал Сурхан. — Вот еще один умственный недоносок будет нами править, если Хуруд вдруг возьмет да умрет…»

Не дай господь! Хуруд — тот хоть чем-то обязан Сурхану, с ним еще можно ладить.

Из ниши узкого окна над каменной лестницей, хлопнув крыльями, слетела горлица.

— Вай! — Пакор чуть не упал.

Сурхан озарился веселой догадкой: «Боится! Он боится Красса. Ведь это трус. Вот почему у него такой похоронный вид. Фромены уже мерещатся ему у крепостных ворот».

Они быстро ввалились все вместе в просторный зал, где вдоль стен, на коврах, уныло сидели сатрапы, начальники боевых отрядов, старосты окрестных селений.

Царь царей хворает…

Сурхан на ходу отвесил всем легкий поклон, в ответ на который, уже за спиной, услышал приветливо-равнодушное бормотание. На ходу отстегнул, сунул стражу свой меч. Он спешил. Телохранители остались в зале присутствия.

— Сурен! — со стоном приподнялся на ложе рыхлый, оплывший Хуруд с завязанной головой.

В опочивальне темно, как и во всей этой мрачной крепости, и лицо его величества, продолговатое и бледное, как тыква, зеленеет в душной тьме.

Может, от тонкой зеленой завесы на узком окне оно кажется зеленоватым.

— Как я ждал тебя! Глаза проглядел.

Царь, кряхтя, усмехаясь и морщась, потер поясницу. Мол, прости, я бы рад встать навстречу тебе, да глупая боль не пускает. Смешно. Государь отстранил халдейского лекаря, который бережно поддерживал его под локоть, обнял и поцеловал Сурхана, услужливо наклонившегося к нему.

— Ну что? Все таишь обиду на меня, сын мой любезный?