Шереметев схватил рвущуюся к императору Марию Фёдоровну, свитские офицеры – кричащих детей, и все вместе ринулись к проломам в полу. Помутневшим взглядом Александр видел, как люди торопливо, неловко выбираются наружу. Через минуту в разрушенном вагоне император остался один на один с крышей-убийцей, – её заложником. Убрать руки? Ну, это всё равно, что похоронить самого себя. Вылезти просто не успеешь… Оставалось держать нечеловеческую тяжесть, пока хватит сил. Пока не придёт подмога.

Где-то совсем рядом – и в то же время бесконечно далеко – слышались возбуждённые испуганные голоса, мельтешили синие офицерские мундиры и серые солдатские шинели. Где же помощь, дьявол их всех раздери? Ещё немного – и руки не выдержат. Хозяина земли Русской, словно муравья сапогом прохожего, раздавит бездушное железо. И всё, и не станет Александра…

Нет, нельзя… Цесаревич ещё не готов править огромной великой страной. Без твёрдой царской руки государство обречено утонуть в хаосе, воровстве, бунтах. Оживится придворная камарилья, начнётся грызня за регентство, поднимут головы притихшие народовольцы. А уж как обрадуются в Европе! Там от века всякая русская беда, – как по сердцу мягкой тряпочкой. И чем больше беда, тем тряпочка мягче. «Господи, не попусти осиротить детей и державу… Да ещё так нелепо…» Мысли хаотично скакали в голове, сознание туманилось, время словно остановилось.

Когда прибежавшие солдаты дежурного взвода, соединив усилия, зацепили, подняли и отбросили на высокую насыпь исковерканную крышу, Александр ещё несколько мгновений стоял в позе Атланта, словно не мог поверить в спасение. И лишь потом грузно осел на пол, тупо уставившись на израненные в кровь руки, спасшие стольких людей.

– Воистину самодержец, – пробормотал он, сам себя не слыша.

России только ещё предстоит узнать о крушении царского поезда и чудесном спасении венценосной семьи возле станции Борки. Лишь завтра расскажут российские газеты о подвиге императора, достойном былинного богатыря. Восхищение людей отвагой и силой своего государя впереди.

Но уже знает обо всём некий человек в Санкт-Петербурге. Уже он скомкал и сжёг невинную внешне телеграмму, присланную с неприметной станции близ Харькова и полученную через третьи руки. Сел в глубокое кожаное кресло у камина, угрюмо любуясь пляской огненных языков в каменном чреве и обдумывая ситуацию.

Из темноты выступила гибкая фигура, неслышно скользнула к сидящему у камина. Опустилась на ковёр у ног. Прижалась щекой к колену. Тишину гостиной нарушил тихий вопрос:

– Ну что там?

Человек погладил светловолосую голову и так же негромко, с прорвавшимся бешенством в голосе ответил:

– Не удалось…

Глава первая

Аскетическая внешность обер-прокурора Святейшего синода Победоносцева могла ввергнуть в трепет любого еретика. Высокий, болезненно худой, отличался Константин Петрович бледным лицом с тонкими губами и непреклонным взглядом глубоко посаженных глаз. Его репутация мудрого государственного мужа была безупречна, близость к императору общеизвестна. И лишь немногие знали, насколько мягкосердечным и великодушным может быть суровый с виду сановник.

Одним из таких немногих был Сергей Белозёров – известный столичный художник, а в недалёком прошлом поручик Киевского гусарского полка. Несколько лет назад Белозёров по заданию Победоносцева выяснял, почему солдат гатчинского гарнизона, несущих охрану царской резиденции, внезапно поразила эпидемия безумий. Разобрался, спас Александра Третьего от невероятно дерзкого покушения, но при этом получил пулю, предназначенную для самодержца. Тогда Сергей выжил, можно сказать, чудом, и чудо это звалось Настенька, – в ту пору невеста, а ныне горячо любимая жена. Она две недели не отходила от больничного изголовья, ухаживая, поддерживая, ободряя…

Так вот, Победоносцев. Разглядев в Сергее художественный талант, он убедил императора послать Белозёрова на учёбу к итальянским живописцам. Спустя два года бывший гусар вернулся в Россию уже сложившимся мастером. В короткое время он буквально ворвался в художественную элиту столицы, стал востребован и популярен. Этому в большой степени способствовало явное благоволение к Белозёрову со стороны обер-прокурора и, пуще того, императора. Гатчинское дело строжайше засекретили (были на то серьёзные поводы), поэтому о причинах высочайшей поддержки общество могло лишь гадать. А ведь всё просто: Александр спасителя не забыл. Благодарный монарх не только сам приобретал полотна Сергея (которые того, безусловно, стоили), но и рекомендовал Белозёрова членам царской фамилии.

Художник вошёл в моду, много работал, совершенствуя мастерство и зарабатывая – на радость своему импресарио – большие деньги. Последнее обстоятельство было как нельзя кстати, поскольку Настенька уже подарила мужу двух сыновей-погодков, и дело шло к третьему[1].