Александр Григорьевич Домовец

Месть Альбиона

Роман

Пролог

Задыхаясь и сдерживая стон, высокий мощный человек в изодранном мундире страшным напряжением воздетых рук удерживал над головой непомерную тяжесть. Со стороны, ни дать ни взять, — Атлант, подпирающий небо. Только не Атлант это был, бери выше, — император Всероссийский Александр Третий. И не падающее небо держал он, а рухнувшую крышу железнодорожного вагона. Того самого вагона, в котором ещё несколько минут назад было покойно, мирно и так уютно…

Всего несколько минут назад царская семья со свитой завтракала в столовом отсеке. Александр, Мария Фёдоровна, цесаревич Николай с братом Георгием и сестрой Ксенией, свитские чины, — человек двадцать. За окном поезда под монотонный стук колёс проплывали осенние пейзажи Малороссии. Видны были сжатые нивы, отливающие желтизной и багрянцем леса́, пожухшая ломкая трава вдоль железнодорожной насыпи. Низкое серое небо, беременное дождём, навевало лёгкую грусть и память об ушедшем лете.

— Скоро ли Борки? — спросил Александр.

— Ещё с полчаса ехать, Ваше Величество, — с готовностью доложил флигель-адъютант Шереметев, мельком взглянув на часы-луковицу. — А может, и поменьше. Не едем ведь — летим.

И действительно, поезд разогнался до скорости экспресса. Не любивший опаздывать император спешил на объявленную встречу с дворянством и купеческим сословием Харьковской губернии.

— Ты ешь, ешь, — заботливо сказала Мария Фёдоровна. — Хоть на завтраке отвлекись, а то всё дела да дела.

Словно подкрепляя слова императрицы, на пороге столовой появился лакей с большой фарфоровой кастрюлей, в которой томилась гурьевская каша, — любимое блюдо императора. Не признавая разносолов и спокойно относясь к еде, император всё же имел свои маленькие гастрономические слабости. И потому, как говорили, не раз жаловал благодарностью и рублём своего повара Ермилова, великого мастера готовить манное чудо на молоке и пенках с орехами, цукатами и сухофруктами.

— За такой кашей и дела подождут, — согласился Александр, оглаживая бороду и с удовольствием вдыхая чудный аромат.

Но полакомиться императору не довелось.

Внезапно раздался чудовищный грохот. Вагон сотряс толчок невероятной силы. В мгновение ока люди — и сидевшие за столом, и стоявшие поодаль — повалились на пол, давя друг друга. В адском шуме утонул крик боли и ужаса, в котором смешались мужские, женские и детские голоса. Всё вокруг шаталось, падало, рушилось. Казалось, перекосившийся пол вагона норовит сбросить с себя людей.

Затем последовал новый толчок, ещё более сильный. Звонко бились вагонные окна и фарфоровые сервизы. С треском ломались изящные стулья, массивный буфет и обеденный стол красного дерева. Третий по счёту толчок, — уже слабый, — стал последним. Поезд остановился. В вагоне повисла мёртвая, до звона в ушах, тишина.

— Что… что это было, чёрт побери?

Впрочем, ситуация была ясна. По неведомой причине случилась катастрофа, и вагон слетел с рельсов. Быстрее наружу, быстрее…

Словно во сне, оглушённый император наблюдал, как люди выбираются из-под обломков мебели и осколков стекла. Вот Мария Фёдоровна встала на колени и тянет руки к детям. Вот Николай и Георгий, отпихивая друг друга, силятся встать. Вот юбка рыдающей в голос Ксении бесстыдно задралась, обнажив белоснежные кружевные панталончики…

— Все из вагона! — сипло выкрикнул окровавленный Шереметев и зашёлся в надрывном кашле.

Но вагона, в сущности, уже не было.

Были сплюснутые разрушенные стены. Искорёженные листы железа, рухнув, придавили трёх лакеев, случившихся поблизости, — из-под груды металла торчали и всё ещё дёргались ноги. Был покосившийся пол в проломах. И была оседающая прямо на головы крыша, грозившая раздавить под собой всё живое.

Дальнейшие действия императора были скорее инстинктивными, нежели обдуманными. Поднявшись и встав покрепче, он вскинул вверх руки. Холодная тяжесть легла на огромные, широко расставленные ладони. Остановила гибельное движение вниз. Замерла.

Люди с ужасом и трепетом смотрели на императора, который в это мгновение казался античным героем. Физическая мощь Александра давно уже вошла в поговорку, но то, что он сейчас совершал, превосходило всякую человеческую силу. И лишь побагровевшее лицо самодержца, перекошенный рот и пронзительный хруст суставов выдавали, какого непомерного напряжения ему это стоит.

— Быстрее! Да быстрее же вы!.. — рычал он, задыхаясь.

Шереметев схватил рвущуюся к императору Марию Фёдоровну, свитские офицеры — кричащих детей, и все вместе ринулись к проломам в полу. Помутневшим взглядом Александр видел, как люди торопливо, неловко выбираются наружу. Через минуту в разрушенном вагоне император остался один на один с крышей-убийцей, — её заложником. Убрать руки? Ну, это всё равно, что похоронить самого себя. Вылезти просто не успеешь… Оставалось держать нечеловеческую тяжесть, пока хватит сил. Пока не придёт подмога.