Читаем Месть полностью

Денег не будет. Никогда. Странно, но он испытывал облегчение. Плевал он на эти сто тысяч. Разве ради денег он делал эту работу? Если бы это было так, то и за миллион он бы на нее не согласился. Он ни в какие сделки с ними не вступал. Он действовал по своей воле. Потому что премьер-министр и глава Мосада просили его возглавить «историческую миссию». В присутствии генерала Шарона, героя его юности, который тогда сказал ему: «Я бы хотел, чтобы это предложение сделали мне». Вот почему он согласился. Он никогда не просил у них эти сто тысяч долларов. Он вообще ничего у них не просил. О финансовой стороне этого дела им объявил в свое время Эфраим: и ему, и Карлу, и Стиву, и Роберту, и Гансу. Это он говорил: «Бывая в Швейцарии, поинтересуйтесь своими счетами. Они будут расти». Ни Авнер, ни его коллеги и не помышляли о наградах. Им и в голову такое не приходило. И даже сейчас не деньги его беспокоили. Конечно, хорошо бы было оставить Шошане новую скандинавскую мебель. Приятно было бы поглядеть, как она обрадуется, когда доставят кухню. Однажды эта кухня даже приснилась ему. И тем не менее не так уж все это важно. Деньги были нужны ему для осуществления цели — остаться в Америке. Или уехать в Австралию. Или в Европу. Чтобы не пришлось ишачить в Израиле, обеспечивая себя, Шошану и дочку. Или гоняться за террористами в Южной Америке или где-нибудь еще. Только для этого и нужны ему были эти сто тысяч. А теперь, когда они с Шошаной решили пойти на разрыв с Мосадом, то не все ли равно потруднее или полегче будет это осуществить? У них и раньше никогда денег не было. Не будет и теперь. Только галициец типа Эфраима может поверить, что Авнера можно заставить что-нибудь делать за деньги.

Оставалась, однако, одна нерешенная проблема: документы.

До сих пор Авнер жил по фальшивым документам, которые Мосад либо поставлял, либо покупал. Были у него и документы, изготовленные Гансом во время миссии. Естественно, он плохо себе представлял, что требуется для получения настоящих документов. Сложные иммиграционные законы, осуществляемые громоздкой бюрократической системой, казались непостижимыми. Положение в общем было не особенно благоприятным. Дипломатические и служебные паспорта до сих пор освобождали Авнера от всяких забот. Ничего он не знал ни о квотах, ни о разрешениях на получение работы, ни о «грин-картах», дающих право на постоянное жительство в стране.

Теперь, не будучи легальным иммигрантом в Америке он не имел права на получение работы. А двухсот долларов на счете Шошаны надолго не хватит. И Авнер начал прирабатывать. Выбора у него не было, как не было его и у нелегального иммигранта из Мексики. Он влился в многотысячную армию иностранцев, которых жестоко эксплуатировали в огромной по своим масштабам подпольной хозяйственной системе Америки. Его это устраивало. И никогда он это эксплуатацией не считал. Он хотел получить то, что ему положено не было — жить в Америке, и согласен был временно на любые условия. Это ему казалось даже справедливым. Он готов был водить машины и красить дома за меньшее вознаграждение, чем полагалось легальному иммигранту. Или работать дольше за ту же плату. Но сидя за рулем в такси или водя малярной кистью, он начал осознавать, что, возможно, так будет всю жизнь.

И это после Парижа, Лондона, Рима… После предоставленного ему как агенту права летать на роскошных самолетах.

Ему всего лишь двадцать восемь лет, а самый волнующий, самый интересный период его жизни — уже позади. И даже разговаривать обо всем пережитом он не имеет права.

Многие в его возрасте смело смотрят вперед, стремятся к новым достижениям. А он потихоньку начинает сползать в болото обыденности. Он продолжал твердить самому себе, что это большого значения не имеет. Но образ отца неотступно его преследовал: вот отец сидит в своем кресле, мухи облепили края стакана с тепловатым апельсиновым соком. Отец дремлет. И снятся ему те самые рубины, которых он так и не увидел в своей жизни, и тот телефонный звонок, который должен переменить его жизнь.

Все это время Авнер перебивался временными работами, которые устраивали ему знакомые, приобретенные во время прежних его приездов в Нью-Йорк. Один из них был еврей-бизнесмен из Квинса, другой — служащий «Эль-Ала», кузен которого жил в Нью-Джерси. Ни один из них не имел ни малейшего представления о его прошлом. Через этих людей Авнер познакомился с опытным и компетентным адвокатом — пожилым человеком, чистокровным американцем. Этот адвокат подал им мысль оформлять в первую очередь документы для Шошаны, у которой было больше, чем у него, шансов получить статус легального иммигранта — прежде всего, потому что в ее послужном списке не было перерывов. Дело в том, что Мосад номинально оформил ее на гражданскую службу, стремясь официально обосновать переезд Шошаны в Нью-Йорк. Адвокат предполагал, что, после того как Шошана получит «грин-карту», легче будет добиться легального статуса и для ее мужа.