Черчилль глубокомысленно кивнул и нажал на кнопку какого-то устройства у себя на столе. В кабинете, как по волшебству, появился уже знакомый мне секретарь.

— Полковник Тейлор, — сказал Черчилль, — пожалуйста, проводите этого парня к моему портному на Сэвил-роу и закажите приличный вечерний костюм, а также летний и один или два осенних, а еще пижаму, несколько рубашек с галстуками… Все должно быть готово к завтрашнему полудню. И скажите ему, что счет будет оплачен Казначейством Его Величества.

Я не знал, что и подумать, не говоря уже о том, что сказать — хотя мне очень хотелось выпалить: «Не нужны мне белый галстук-бабочка, фрак и вся ваша благотворительность», — и поэтому просто кивнул Черчиллю, который закурил новую сигару и углубился в бумаги, даже не дожидаясь моего ухода.

— Подождите. — Я остановился и обернулся. — Еще кое-что.

Из противоположного конца комнаты на меня смотрело круглое лицо с ангельской улыбкой на губах. Черчилль ждал.

— Что такое Чартвелл и где это находится? — услышал я свой голос.

Глава 29

Чартвелл оказался загородным домом Черчилля неподалеку от Уэстерхэма в графстве Кент, приблизительно в двадцати пяти милях от Лондона. В полдень я зашел к портному, примерил одежду, которую тот признал годной, остался в одной из белых рубашек, которые он для меня выбрал, и только что сшитом костюме рыжевато-коричневого цвета — к нему портной подобрал скромный галстук в бордовых и зеленых тонах — и с помощью автомобиля, присланного министерством (я понятия не имел, что это за «министерство»), успел на поезд в 13:15. Другой лимузин с шофером встретил меня на станции Уэстерхэм и за несколько минут доставил в сам Чартвелл.

Я ожидал увидеть еще одно громадное поместье, как у леди Бромли, которое я посетил, или как у Ричарда Дэвиса Дикона, о котором я слышал и от которого он отказался после войны, однако Чартвелл больше напоминал уютный деревенский дом где-нибудь в Массачусетсе. Гораздо позже я узнал, что здесь — в обыкновенном кирпичном доме, который в XIX веке испортили пристройки и неудачная ландшафтная архитектура, — не жили несколько десятков поколений предков Черчилля. Дом был куплен сравнительно недавно и в той или иной степени перестроен нанятыми Черчиллем рабочими.

И самим Черчиллем.

Слуга показал мне комнату и удалился, чтобы я мог немного «освежиться», и через некоторое время появился другой слуга, постарше, и сказал, что мистер Черчилль хотел бы повидаться со мной, если мне удобно. Я ответил, что удобно.

Я ожидал, что меня проводят в громадную библиотеку, но высокий седовласый слуга — на вопрос, как его зовут, ответивший «Мейсон, сэр» — повел меня вокруг дома, где Уинстон Черчилль в белой фетровой шляпе и темном, заляпанном раствором комбинезоне клал кирпичи.

— А, добро пожаловать, мистер Перри, — воскликнул он и мастерком выровнял раствор, прежде чем положить следующий кирпич.

Это была длинная стена.

— Десять часов в день я провожу в своем кабинете в Лондоне, но вот это — моя настоящая работа, — продолжал Черчилль. Я уже понял, что любимой формой разговора у него был монолог. — Это — и писать рассказы. Я обратился в профсоюз каменщиков, прежде чем сложить свою первую стену. Они сделали меня почетным членом, но я по-прежнему плачу взносы. Настоящая работа, которую я должен сделать за эту неделю, — написать две тысячи слов и положить двести кирпичей.

Он отложил мастерок и, внезапно подхватив меня под локоть, повел за дом.

— «Теплый поросенок»,[66] как я его называю, — сказал Черчилль.

— Что называете, сэр? — не понял я.

— Дом, конечно. Картвелл. И если уж вы мистер Перри, то я мистер Черчилль. Больше никаких «сэров».

— Хорошо, — согласился я, едва удержавшись, чтобы не прибавить: «сэр».

Мы остановились в небольшом дворике посреди регулярного сада, но канцлер казначейства привел меня сюда вовсе не затем, чтобы похвастаться садом.

— Вот почему я купил это место три года назад, — сказал он.

Я понял, что он имел в виду вид, открывающийся с вершины холма. Тогда это был — и остается таковым и теперь — самый красивый сельский пейзаж из всех, что мне приходилось видеть. Буковые, каштановые и дубовые леса вдали, бесчисленные зеленые луга и такие травянистые склоны, каких я еще не встречал.

— «Теплый поросенок» занимает восемьдесят акров всего этого, — сказал Черчилль, — но именно вид на долину и весь Кельтский Уилд убедил меня купить этот дом, хотя Клементина сказала, что он — и его перестройка — обойдется мне слишком дорого. Нам. Полагаю, так оно и было.

— Красиво. — Я сам понимал, что одним словом этого не описать.

— Смею предположить, не так красиво, как Эверест, — заметил маленький грузный человечек. Его яркие глаза пристально смотрели на меня.