Читаем Мерзость полностью

– Конечно, Дики. Когда моя тетя согласилась финансировать поиски тела кузена Перси, подразумевалось, что я буду вас сопровождать. Это обязательное условие дальнейшего финансирования экспедиции.

Должно быть, Дикон понимает, что рискует перекусить мундштук своей любимой трубки, и поэтому резким движением выдергивает ее изо рта, едва не задев голову Реджи. Но извиняться даже не думает.

– Вы – в экспедиции на Эверест? Женщина? Даже до базового лагеря? Даже до Тибета? Абсурд. Это смешно. Не может быть и речи.

– Это было обязательным условием финансирования этой – моей – экспедиции для поиска останков кузена Персиваля, – говорит Реджи, не переставая улыбаться.

– Мы пойдем без вас, – возражает Дикон. Лицо у него побагровело.

– Но в таком случае вы больше не получите от Бромли ни шиллинга, – замечает Реджи.

– Очень хорошо, тогда мы будем пользоваться собственными средствами, – рявкает Дикон.

«Какими средствами?» – мелькает у меня в голове. Даже билеты от Ливерпуля до Калькутты оплачены леди Бромли… вероятно, из доходов плантации Реджи.

– Я назову вам две причины, по которым я должна присоединиться к этой экспедиции – кроме финансирования, – спокойно говорит Реджи. – Вы будете так любезны и выслушаете или продолжите перебивать меня своими грубостями?

Дикон молча скрещивает руки на груди. Судя по лицу и позе, никакие аргументы не в силах его переубедить.

– Во-первых… или скорее во-вторых, после вопроса о деньгах, – начинает Реджи, – позвольте обратить внимание на возмутительный факт, что в составе вашей экспедиции нет врача. Во всех трех предыдущих британских экспедициях присутствовало не меньше двух врачей, причем один из них хирург. Обычно их больше двух.

– Во время войны я научился оказывать первую помощь, – цедит Дикон сквозь зубы.

– Разумеется, – улыбается Реджи. – Если во время этой экспедиции кто-то из нас будет ранен шрапнелью или сражен пулеметной очередью, я не сомневаюсь, что вы сможете продлить ему жизнь на несколько минут. Но в Тибете нет полевых госпиталей сразу за линией фронта, мистер Дикон.

– Хотите сказать, что вы опытная медсестра? – говорит Дикон.

– Да. На двух наших плантациях работают больше тринадцати тысяч местных жителей, и мне пришлось освоить сестринское дело. Но суть не в этом. Я хочу, чтобы к нам присоединился превосходный врач, опытный хирург.

– Мы не можем себе позволить нанимать еще людей… – возражает Дикон.

Реджи останавливает его грациозным жестом руки.

– Доктор Пасанг, – обращается она к своему сирдару, – будьте любезны, сообщите этим джентльменам о вашей медицинской подготовке.

Доктор Пасанг? Признаюсь – со стыдом, – что за те несколько секунд, пока Пасанг не заговорил на своем идеальном английском, в моей голове промелькнула череда туманных образов индийских факиров и святых, не говоря уже о гаитянских колдунах вуду, лечащих танцами.

– Я год посещал лекции в Оксфорде и год в Кембридже, – говорит высокий шерпа. – Потом год стажировался в Эдинбургском медицинском центре, три года в университетской больнице Мидлсекса, восемнадцать месяцев обучался хирургии у знаменитого торакального хирурга герра доктора Клауса Вольхейма в Гейдельберге… в немецком Гейдельберге, джентльмены… затем, после возвращения в Индию, еще год работал в больнице монастыря Каррас в Лахоре.

– Кембридж и Оксфорд никогда не… – начинает Дикон, но умолкает на полуслове.

– Не допустят к себе цветных? – бесстрастно заканчивает за него доктор Пасанг. Впервые за все время на его лице появляется широкая, искренняя улыбка. В ней нет злобы. – По какой-то непонятной причине, – продолжает он, – эти оба достойных заведения пребывали в иллюзии, что я старший сын махараджи Айдапура. Как и больницы в Эдинбурге и в Мидлсексе, о которых я упоминал. Это было незадолго до вашей учебы в Кембридже, мистер Дикон, и тогда для Англии было очень важно поддерживать хорошие отношения с правителями Индии.

Долгое молчание прерывает тихий голос Жан-Клода:

– Доктор Пасанг, может, мой вопрос покажется вам дерзким, но почему, получив такое блестящее медицинское образование и став дипломированным врачом, вы вернулись к работе… сирдара… здесь, на плантации Реджи… то есть леди Бромли-Монфор?

Снова блеснула белозубая улыбка.

– Сирдар – моя должность только в этой экспедиции к священной тибетской горе Джомолунгме, – отвечает он. – Как уже объяснила леди Бромли-Монфор, на нее работают больше тринадцати тысяч мужчин и женщин. У этих работников большие семьи. Мои знания здесь, между Дарджилингом и южными склонами Гималаев, не пропадают зря. На плантациях у нас две больницы, которые, осмелюсь заявить, по части оборудования и лекарств превосходят маленькую английскую больницу в Дарджилинге.

– А как люди обойдутся без вашей помощи, пока вы будете в экспедиции, доктор Пасанг? – слышу я свой голос.