Читаем Мерцание страз полностью

Инесса с самого начала, как увидела нервность Корнея, решила отнестись ко всему как к фильму, вроде бы не на самом деле; слышать про то, что Корней бросил своего брата – просто дичь. Если предположить, представить, что у них здесь театр, театр одного актёра, то придётся констатировать: Стася не может без ролей, да и у Инессы тоже опыт в сфере лицедейства. Лицедейства не на сцене, а в жизни. Пусть в этом году они со Стасей статисты, слушатели, зрители. В следующем году всё изменится. Хорошо, что мой черёд не скоро, подумала тогда Инесса, через два года. Да: по-хорошему, они все актёры по жизни, да и все люди актёры, как сказал кто-то из великих.

– Да, я не крикнул и не бросился его отталкивать. Верите или нет, в то мгновение, когда льдина-то сползала с крыши и летела, в ту секунду поймал себя на том, что летит и пусть летит на Маку, на его наглую тупую тыкву, понимаете вы или нет весь накал моих мучений?!

– Да не мог ты за секунду подумать. Это только образ такой, что вся жизнь проскакивает за секунду. Да и вряд ли секунда. Сначала треск, скрип, а потом – рух!—и жизни нет.

– Может, и не думал. Но потом мне так стало казаться, – Корней не доказывал с жаром. Его лицо снова озарялась разными цветами – вспыхивали салюты совсем недалеко. – Ты откуда знаешь, что не думал?

– Я через год расскажу, откуда. У меня тоже жизненный опыт, я знаю, – авторитетно заявила Стася. – А сейчас твоя ночь.

– От гастронома я уже в себя пришёл и решил, что надо какую-то правдоподобную версию придумать, раз не прокатило с воровством. Ну, чтобы были свидетели. Я сразу решил: меня рядом с Макарием не было. Вот моя позиция. Я ещё раз поблагодарил не знаю кого, за то, что телефона у меня с собой не случилось. Ну раз шапку не взял, телефон и подавно, в сотый раз повторял я оправдание для семьи. Я помнил своё состояние. Думаете, я расстроился, что Макарий валяется? Вообще нет. Я боялся, что как-нибудь выяснится, что я с ним был.

– мы поняли. Не надо повторять стотыщ раз.

– Я не повторяю! Я решил отпираться на все сто, не сдаваться ни в коем случае, стал думать, думать, маневрировать лжеверсии.

– Знакомое состояние, – усмехнулась Стася.

– Я представил, что сейчас вызовут «скорую», Макария в больницу повезут, а пока его не будет, мне надо как-то жить, чтоб не гнобили, потому что во всём обвинят-то меня. Ну а потом Мака выпишется и расскажет, как было, но всё-таки какое-то время я поживу относительно спокойно. Ну вот значит… – Корней помедлил: – О! Прояснение! Вспомнил! Ну без вопросов – Восьмое марта. Просто давно я всё это не вспоминал, закопал в задворках памяти. А сейчас вспомнил. В гастрономе мимоза продавалась, я ещё стал себя ругать, что нужно было цветы утащить, тогда сразу бы поймали.

– Дальше! – взмолилась Инесса.

– Дальше так. – кивнул послушно Корней. – Я знал, что по воскресениям в гандбольном центре игры, я сам часто играл там, и совсем недавно, в честь двадцать третьего февраля был турнир, а в тот день – в честь Восьмого марта. И нас всегда зовут поболеть, я иногда ходил болеть. Я побежал что есть мочи туда, и там затерялся среди болельщиков на скамейках, такие скамейки ступенчатые трёхрядные-пятирядные, переносные знаете? И, когда освоился, высмотрел знакомых девчонок и родителей, и даже пацаны наши некоторые были, и я к ним пересел, и до семи вечера просидел на трибунах. Турнир. Сначала мелкие, три игры – три команды, потом постарше, то есть тогда мои ровесники, то есть ровесницы, а дальше ещё старше. И после турнира я вернулся домой. Солнце садилось, небо розовело на горизонте, морозило, но снег, правда, не обледенел ещё как вчера, тепло в этот день было, все так и говорили: настоящий весенний день.

Солнечный яркий день стал последним в жизни Макария, спасти его не удалось, он почти умер в карете «скорой помощи», ну там в больничке, в приёмном покое, ещё что-то сделать пытались. Тётя Люба это сто раз с плачем вспоминала, что на «скорой» всё-таки пытались что-то сделать и везли до приёмного, носилки тащили и капельницу, но в реанимацию отправлять не стали – он уже отходил. Тёте Любе врач сказал, что травмы такие по весне случаются. Кстати в этот день, и на следующий, по всей улице крыши ото льда очистили и сосульки сбили, на нашем доме сосулек никогда не было: дед, как оттепель, палкой сам их сбивал. Всегда сам. У него страсть какая-то была к сосулькам, бабушка его всегда ругала. Он сбивал, сбивал до умопомрачения – на следующий день они опять вырастали – весна же.