Читаем Мерцающий огонь полностью

– Но если мы родственники, – возразил он, – значит, моя мать… Как она могла скрывать это от меня? Неужто стыдилась? Она знала, что он творил и за кого сражался. В конце войны, когда все это выплыло наружу, уж точно поняла. И она была замужем за другим мужчиной. Одного этого достаточно, чтобы полностью перечеркнуть все то, что я о ней знал. Думал, что знаю. Уж ты-то, Джилл, должна меня понять – после того, как Малкольм поступил с тобой. Я много лет прожил в неведении. Как она могла скрывать это от нас? Особенно от дедушки Джека?

Его лицо залилось краской. Мне искренне хотелось его успокоить:

– Может, это не то, чем кажется? Незачем нам гадать. Я так понимаю, с ней ты пока не говорил?

– Нет. Я просто не могу в это поверить. Она всегда казалась мне идеальной матерью, а Джек был героем, сражался с Гитлером, рисковал своей жизнью. Не могу даже представить, как бы он отреагировал на эти фотографии.

– Мы пока не знаем, что за всем этим скрывается. – Я очень старалась говорить непринужденно. – Может, есть какое-то объяснение, например… вдруг она была разведчицей и муж сам отправил ее в Берлин, чтобы она соблазнила этого мужчину? Ну, знаешь… шкатулка с потайным отделением, секреты… Очень в духе Джеймса Бонда.

– Давай, смейся надо мной.

– Я вовсе не смеюсь. Это не выдумки, тебе и самому известно. Во время войны было много разведчиц.

Он снова поднял на меня глаза:

– Знаю. Но моя мать не была одной из них. Она бы рассказала мне об этом.

Я сделала шаг назад. Зачем напоминать отцу его собственные слова о том, что знать о ком-то все попросту невозможно – даже если это кто-то очень близкий? Вероятно, люди, которых мы считаем хорошими, всего лишь лучше других умеют хранить секреты.

Папа посмотрел на часы:

– Нам пора. Мне скоро забирать ее из дома престарелых.

– Я поеду с тобой. Заодно и расспросим ее.

Папа покачал головой, как будто ему претила сама мысль об этом:

– Не представляю, с чего начать.

– Просто покажем ей фотографии, – предложила я, – и послушаем, что она скажет.

– Привет, Эдвард, – улыбнулась нам дежурная медсестра. – Она все еще играет, благослови ее Господь.

До нас донеслись звуки пианино. Бабушка резво наигрывала I'm Looking Over a Four-Leaf Clover[4] и пела от всего сердца.

– Попробуйте оторвать ее пальцы от клавиш, – хохотнула медсестра, жестом приглашая нас следовать за ней. – Она бы всю ночь играла, если бы мы ей разрешили.

– Она это дело любит, – согласился папа.

Мы прошли мимо пустых инвалидных колясок у стены и тихо скользнули в общую комнату. Не хотелось прерывать бабушку посреди песни, поэтому мы встали сзади нее. Некоторые старики сидели в инвалидных креслах, наклонившись вперед. Их ноги были укрыты пледами, а невидящие взгляды – устремлены в пол. Другие расположились на диванах, хлопали в ладоши и подпевали. Пианино стояло в углу – время от времени бабушка посматривала на слушателей, оглядываясь через плечо.

Для своих девяноста шести лет она была весьма неплохой исполнительницей – очень скоро я поймала себя на том, что хлопаю и пою вместе со всеми. Закончив играть, бабушка повернулась на банкетке и заметила нас. Ее глаза загорелись.

– Смотрите! – Она указала на меня. – Моя прекрасная внучка приехала.

Слушатели посмотрели на меня. Я помахала старикам, смутившись из-за того, что оказалась в центре внимания.

– Я сыграю еще одну? – спросила бабушка.

– Конечно, – кивнул папа, будто напрочь забыв о ее неподтвержденном романе с нацистским военным преступником. Бабушка, с ее вьющимися седыми волосами, теплой улыбкой и добрыми глазами, казалась милейшей женщиной на свете, не способной даже помыслить о чем-то недостойном.

Она задумчиво уставилась на клавиши пианино, решая, что играть дальше.

– Сыграйте Tea for Two[5]! – крикнула медсестра в дверях.

– Одна из моих любимых, – согласилась бабушка.

Она начала играть. Медсестра отбила короткую чечетку и, поклонившись, усеменила прочь.

Бабушка прощалась с каждым стариком лично – мне казалось, нам пришлось ждать ее целую вечность. Наконец я помогла ей сесть в машину, и мы двинулись в сторону дома. По дороге мы с папой обменялись встревоженными взглядами – нас совершенно не радовал грядущий разговор.

– Уже четыре часа? – спросила бабушка, едва мы вошли в прихожую. Я помогла ей снять шерстяное пальто и шарф и повесила их на вешалку. – По субботам в четыре я пью джин-тоник, – сказала она.

Я улыбнулась. Эта привычка водилась за ней, сколько я себя помнила.

– Знаю, бабуль. Иди посиди в гостиной, а я тебе все принесу.

Она потрепала меня по щеке:

– До чего же ты милая! И какая хорошенькая! Умница, что приехала. Очень скучала по тебе.

– Мне тоже тебя не хватало. – Я взяла бабушку за руку и поцеловала тыльную сторону ее ладони.

Поставив машину в гараж, папа тоже зашел в дом, закрыл за собой дверь и промолвил:

– На улице-то холодает.

Даже не взглянув на бабушку, он снял пальто и последовал за мной на кухню.

– У нее время джин-тоника, – прошептала я. – Вот и хорошо. Намешаю ей двойной – а потом спросим о фотографиях.

Папа выглядел обеспокоенным: