Еще одно электронное письмо пришло утром, когда я добрался до города. Я его еще не видел, но говорили, что это другое, и полиция Лос-Анджелеса уже пыталась ответить. На этот раз Мэрисмит послала предупреждение, и ее сообщение было воспринято очень серьезно. Мы собрались в конференц-зале на четырнадцатом этаже, который несколько недель назад был назначен нервным центром Мэри Смит при бюро. Фотографии, газетные вырезки и лабораторные отчеты были развешаны по стенам. Временный телефонный аппарат располагался вдоль одной стороны огромного стола вишневого цвета, который доминировал в комнате как по длине, так и по ширине.

Собрание должен был вести Фред Ван Оллсбург, и он появился через десять минут после того, как все мы добрались туда. По какой-то причине его позднее прибытие заставило меня подумать о Кайле Коулз и о том, как ей нравилось быть пунктуальной во все времена. Кайла считает, что люди, которые обычно медлительны, не уважают других - или, по крайней мере, часы.

У Фреда Ван Оллсберга было старое пыльное прозвище - Знак остановки. Оно восходит к героиновому коридору между Соединенными Штатами и Центральной Америкой, который он перекрыл в конце восьмидесятых. Насколько я знал, с тех пор он мало что сделал, кроме как поднялся по бюрократической лестнице. Поработав с ним сейчас, я испытывал к нему не больше уважения, чем требовала работа, в соответствии с его рангом и старшинством, я думаю, он знал это, поэтому это застало меня врасплох, когда он начал встречу так, как он и предполагал.

“Я просто хочу сказать несколько вещей, прежде чем мы начнем”, - начал он. “Как вы все уже знаете, мы почти сами по себе, когда дело касается полиции Лос-Анджелеса. Мэддокс Филдинг, похоже, намерен действовать в одиночку, если сможет, и он превосходит самого себя в том, что является огромной занозой в заднице. Разве это не так, Алекс?”

По комнате прокатился понимающий смешок. Головы повернулись в мою сторону. “Э-э, без комментариев”, - сказал я, чтобы еще больше рассмеяться. Тетван Оллсбург повысил голос, чтобы все успокоились. “Что касается меня, мы держим наши линии связи открытыми, а это означает полное и своевременное раскрытие полиции Лос-Анджелеса всего, что нам известно, если я услышу о том, что кто-то что-то мелко утаивает, они снова обнаружат себя по отпечаткам пальцев в своем следующем деле. Филдинг может доводить свои дела до конца, как ему заблагорассудится. Я не позволю этому поставить под угрозу наш собственный профессионализм. Это понятно всем?”

Я был приятно удивлен реакцией Ван Оллсбурга на ситуацию. Очевидно, у него были свои взгляды, даже если это означало, что он должен был придерживаться меня.

Затем мы перешли к новому электронному письму Мэри Смит. Он использовал проекционную систему конференц-зала, чтобы вывести сообщение на большой экран, где мы все могли его видеть.

Когда я дочитал это до конца, меня поразило не то, что она написала, а то, что она, казалось, говорила нам. Это было то же самое, что я замечал раньше, в ее предыдущих сообщениях, но теперь гораздо понятнее, как постоянный барабанный бой, который со временем становился все громче.

Приди и забери меня, говорила она нам.

Я здесь.Просто приди и забери меня. Почему ты так долго?

И она отправила электронное письмо покойному Арнольду Гринеру, в офис мертвых писем, так сказать.

Мэри, Мэри

<p>Глава 81</p>

Кому: agriner@latimes.comFrom: Мэри Смитто: Той, кто будет следующей: Мы уже встречались, ты и я, так что как насчет этого?

Ты помнишь? Я помню.

На днях ты дала мне автограф, и ты была так полна своих задорных, очаровательных манер. Ты казалась такой доступной, такой приземленной. я не хочу говорить, где мы познакомились, но ты все равно не помнишь. Я сказал тебе, как сильно мне нравятся твои фильмы, а ты улыбнулась, как будто я вообще ничего не говорил. Это напомнило мне о том, каким невидимым я могу быть для вас, людей.

Ты тоже не в первый раз смотрела сквозь меня. Ты не видела меня вчера в детском саду или сегодня в спортзале. Не то чтобы я действительно ожидал от тебя этого.

Как будто я противоположность тебе во всех отношениях. Это намек на то, что я чувствую запах гари?

Все знают, кто ты, и никто не знает, кто я. Я не знаменит, не красив, как кинозвезда, или что-то из того, что есть у тебя. У меня нет безупречной кожи или фирменной улыбки. По сообщениям Byall, ты лучшая мать, чем была Пэтси Беннетт, лучшая актриса, чем Антониас Шифман, лучшая жена, чем Марти Левенштейн-Белл, и, несомненно, более знаменита, чем начинающая Сьюзи Картулис.

Ты именно та, кого они имеют в виду, когда говорят “у нее есть все”. У тебя есть - и я готов поспорить, что ты это знаешь, даже если время от времени забываешь.

У меня есть только одна вещь, которой нет у тебя. Я кое-что знаю. Я знаю, что к полудню через два дня ты будешь мертва. У тебя будет пуля в мозгу и лицо, которое никто не сможет узнать, даже твои собственные прекрасные дети, даже обожающая публика, которая стекается на твои фильмы.

Но я ничего этого тебе не сказал, когда мы встретились.