На том конце молчали. Наверное, кто-то решил поиграть в дурачки. Хватит мне размазнинских игр. Швырнув трубку, я побежал в туалетную комнату, где, встав под струи воды, вспомнил, что обещал прийти после фильма к Раисе, – наверное, она и звонила. Подождет. Мое здоровье мне дороже.

Сколько времени я простоял под душем – понятия не имею. Точнее, сначала стоял, потом сидел на корточках, а потом – голым задом на резиновом коврике. Иногда на пару минут выбирался из-под струй, отдыхал от них, но зуд снова загонял меня назад. Когда чесотка оставила тело, я уже успел продрогнуть, чего со мной не случалось с тех пор, как прошли Босфор. Еле передвигая затекшие ноги и еле шевеля отсиженными ягодицами, наверное, покрытыми красными вмятинами в форме квадратов, я добрался до кровати и рухнул в нее, как сломанная ураганом мачта.

22

Наконец-то нас поставили к причалу. Случилось это рано утром, на моей вахте, и после швартовки я завалился спать и прокемарил глубоко, без кошмаров, до полудня. Когда проснулся, за иллюминатором гудел портовый кран, а в коридоре слышался пьяный хохот. Валюту никто из наших во Вьетнаме не берет, на перепродажу покупать здесь нечего, а на рисовую водку – ламойку, как наши ее называют, раздобывают, продав что-нибудь. У меня на этот случай припасены пара утюгов, зонтик и кое-что по мелочи – хватит, чтобы пьянствовать здесь целый год, потому что водка дешева, а наши товары дороги: цена блока сигарет равна месячной зарплате местного грузчика. Через грузчиков чаще всего и сбывают товар.

Я быстро нашел нужного мне вьетнамца. Маклаки всех стран похожи, носят на лице маску бесстрастности, довольно дырявую, а из дыр так и лезут наглость, жадность и трусость. Короткий разговор на «боди ленгвидж» – языке жестов, разбавленном небольшим количеством английских и русских слов, и взамен утюга у меня появилась толстая пачка донгов, которой хватит на несколько довольно веселых деньков. Не все на судне имеют склонность к подобного рода операциям, уверен, что Дед, прошедший идейно-политическую закалку на кораблях военно-морского флота, не сумеет фарцануть даже по приказу. Поэтому, переодевшись, иду к нему.

В каюте у старшего механика полумрак – несмотря на ошвартовку к причалу, «подводная лодка» все еще в боевом походе. Хозяин сидел за столом, курил, глядя на документы, разложенные веером. Что он мог увидеть в полумраке – понятия не имею. И вообще, удивительно было, что стармех занимается бумагами. Мне казалось, что он только пьет, спит, ест и изредка раздалбывает механиков и мотористов, обращаясь к ним на вы и не употребляя сокровенных богатств русского языка.

– По случае возвращения на землю имею честь пригласить вас в местный ресторан, – объявляю я официальным тоном. – Отказы не принимаются ни в какой форме.

– Видите ли... – начинает стармех, растягивая слова.

Хочет поставить меня в известность о наличии отсутствия наличных. Как будто я не знаю!

– Я угощаю, – перебиваю его, – долг платежом красен. Десять минут на сборы хватит?.. Жду вас у трапа.

Я заметил, что на берегу моряки ходят очень быстро, и чем дольше ходят, тем быстрее. Наверное, привыкают к сильному электромагнитному судовому полю, и на берегу им начинает чего-то не хватать, а нехватка этого чего-то вызывает чувство беззащитности. Еще сильнее это чувство проявляется, когда попадаешь в многолюдный, шумный город. Похожие друг на друга, низкорослые, черноволосые, смуглолицые людишки, переполнив улицы, куда-то идут и едут на велосипедах. Интересно было бы узнать, куда они идут или едут? На работу, что ли? Или это у них работа такая – шляться по улицам?

Припортовой ресторан, в который мы с Дедом зашли, явно знал лучшие времена. Он и сейчас ничего, но это уже хорошо сохраненное старое. Согнувшийся в поклоне пожилой, с морщинистым лицом официант, похожий на одетую обезьянку, скорее всего, тоже из лучших времен. Он проводил нас к столику, помог сесть. Столик стоит на открытой террасе, окруженной нешироким рвом, в котором медленно плавают большие рыбины, а дальше – клетками со зверьем и птицами. Прямо напротив нас резвятся обезьяны, похожие на раздетого нашего официанта, а в соседней с ними клетке сидит, просунув нос между прутьями, черный медведь с белой «манишкой». Медведь пристально смотрим на нас, принюхивается, шумно втягивая воздух, а потом издает звук, одновременно похожий и на рычание, и на скуление. Наверное, у него аллергия на бледнолицых. Заметив мой недовольный взгляд в сторону хищника, официант подобострастно улыбается и объясняет на приличном английском – капиталистическая выучка, – что зверь неопасен, клетка надежна. Потом он показывает на ров и предлагает выбрать рыбину. Я тыкаю пальцем в самую большую. Тут же второй официант, по моему мнению, мальчишка лет пятнадцати, ловит ее сачком и несет на кухню. Рыбина не помещается в сачке, хвост ее молотит мальчишку по рукам и груди. Пока ее готовят, первый официант приносит ламойку и закуски к ней: салат из недозрелой папайи и проросшего горошка, жареное мясо и креветки.