Читаем Мера прощения полностью

– Почему вы улыбаетесь?.. Прекратите улыбаться!.. Прекратите сейчас же!.. Ну, ты у меня получишь! – Она хрюкнула, будто втягивала вытекающую через нос слюну, и выскочила из аудитории.

Сосед мой по парте, носивший кличку Змей, прошипел ехидно:

– Картина Репина «Приплыли».

Через месяц со мной за партой сидел Володя. За эти тридцать дней, самых неприятных в моей жизни, мы подружились. Никто не мог понять, что связывает нас, людей абсолютно противоположных, даже противопоказанных друг другу. А что тут понимать? Черному и белому нельзя быть порознь, кажутся серыми. И еще мы оба ненавидели стадо, правда, Вовка пытался его перевоспитывать, а я – облапошивал.

Разборы с преподавательницей проводились в кабинете начальника судоводительской специальности. Я очень-очень чистосердечно признал свою вину и извинился перед Хрюшкой, и был отпущен ненаказанным, а Володька уперся рогом: пусть сначала она извинится. Дело шло к исключению из училища. Вызвали Вовкину маму – не помогло. И наступила тревожная пауза. Вовка жил по общему распорядку дня, ходил на занятия, но все точно не замечали его: преподаватели не спрашивали, командир роты не наказывал, старшина пропускал его фамилию на вечерних проверках и не ставил в наряды.

Это был редкий и, как я думал, последний раунд моей борьбы с собственной совестью. Все забыли, что виновником инцидента был я, напали на Володю. А он, дурак, упрямился. Спрашивается – какого черта?! Сказал бы «извините» – и дело с концом. Влепили бы ему четыре наряда, преподаватели были бы довольны, а я посмеялся бы над ними и над Вовкой, что, балбес, подставился. А теперь его должны будут выгнать из училища. Значит, заберут в военно-морской флот на срочную службу – три года жизни вырвут и выбросят государству под хвост, – плюс потом не восстановят в училище, не дадут получить штурманский диплом – мечту Вовкиной жизни. И во всем этом буду виноват я. Хоть иди и проси, чтобы тебя вместо него выгнали! Но ведь не примут жертву. Им надо согнуть или отрубить строптивую голову, нестроптивых и без моей почти триста миллионов.

Как ни странно, пауза затянулась до окончания Володькой училища. Его совсем не наказали, вшивых нарядов, которые преподаватели и офицеры раздавали направо и налево, и тех не было. Все делали вид, что Володя извинился, а он презрительно улыбался. Позже он рассказал мне, что такое с ним не впервой случается. Убежденный в своей правоте, он стоял до последнего, и люди, наделенные в системе властью и в то же время тайные противники этой системы, поругивающие ее на кухнях – кухонные революционеры, как я называю, – не давали его в обиду самим себе. Наверное, чтоб было в кого верить: ночь не страшна, если на небе есть хоть одна малюсенькая звездочка. Ну, Володька всегда страдал хорошим мнением о стаде. По-моему, они просто хитрили. Не наказали, значит, покаялся, но выторговал обещание не разглашать это – попробуй докажи кому-нибудь обратное. Впрочем, Володя никому ничего не доказывал. Ему всегда верили. Даже первого апреля.

Вот только сегодня произошла осечка. Наверное, потому, что впервые соврал. Я не сомневался, что в ночь с восьмого на девятое июня 1982 года Володя, сменившись с вахты, вышел на корму, где прогуливался первый помощник капитана (по-флотски Помполит или Помпа), и выполнил обещание, данное несколько дней назад во время их ссоры в кают-компании. Неясным было только, из-за чего вспыхнула ссора, почему ненавидели друг друга. Судье Володя не ответил на этот вопрос. Может, мне ответит? Мне кровь из носу надо было узнать, что заставило его убить человека, а потом защищаться с бессмысленным упрямством, как даже я не сумел бы, хотя очень люблю жизнь. Должен же я, наконец, понять, что за кубик лежит одновременно и в фундаменте и на вершине пирамиды под названием Володя. Не думаю, чтобы он сильно изменился за два года, что мы не виделись. Такие, как он, не меняются. В этом их сила, но на этом их и ловят.

Володю охраняли два сонных широкоплечих милиционера, похожих на серые противотанковые надолбы.

– Должны пустить, я же мать... – в который раз повторяла Алла Юрьевна, повиснув на моей руке и с надеждой снизу вверх заглядывая мне в лицо.

– Молчите, – попросил я, продолжая идти на милиционеров с видом человека, имеющего право на бесправие. На мне форма с погонами старшего помощника капитана: приехал в суд прямо из отдела кадров пароходства, где встретил случайно нашего с Володей знакомого, от которого узнал о беде. Форма имеет власть над человеком, заставляет вести себя не всегда так, как хочется, но и награждает некоторыми привилегиями, особенно при общении с людьми в форме, пусть и в другой.

– Родственники. Мать и брат. Попрощаться, – доложил я, остановившись перед дверью судебной камеры и глядя прямо перед собой.

– Только не долго, – разрешил милиционер, казавшийся пожелезобетоннее.