Я не отказался, хотя уже понял, что напрасно теряю время с поваром. И когда он, захмелев, начал, размазывая по безволосым щекам слезы и сопли, читать вслух письмо от брата, я попрощался, сославшись на службу. Какое мне дело, что брат прощает ему «голубые» грехи и приказывает вернуться домой? Главное, что Миша Ершов в убийцы не годится. Таким, как он, нужна публика, втихую они не умеют творить ни плохие дела, ни хорошие, а натворив, ищут грудь-подушку, чтобы раскаяться и выплакаться. Убей он помполита, через неделю об этом знало бы, как минимум, семь человек.

В каюте меня поджидала Раиса. Она сидела на диване, закинув ногу на ногу. Ножки у нее – единственное, к чему трудно придраться, ну разве не помешали бы еще пять сантиметров длины, но я не встречал женщины, которой эти сантиметры помешали бы.

– О чем можно было так долго болтать с поваром?! – раздраженно спросила она. – Было бы с кем!

– Ревнуешь? – отбил я нападение встречной атакой.

Рая промолчала, но окурок раздавила так, словно пепельница – рот Миши. К кому-к кому, а к мужчинам меня еще ни разу не ревновали. Не знаю, радоваться или нет? Вопрос настолько позабавил, что чуть не упустил из виду налаженность слежки на судне. А ведь никто не видел, как я заходил к повару. Прямо на пароход, а деревенька в десяток домов! Повинуясь интуиции, я прокрался к двери и распахнул ее.

У порога стоял Фантомас – руки по швам, уши-локаторы странным образом направлены в одну сторону – к замочной скважине, а оловянные глаза едят начальство, за которым подсматривали.

– Свободны. Идите отдыхать, – спокойно и строго произношу я и захлопываю дверь.

9

Всходит солнце, и в первых лучах покрытые дымкой пальмы, мечети и дома Порт-Саида кажутся размытым кадром из сна-мечты. Такие сны и приводят людей на флот, а когда человек просыпается, то вдруг узнает, что жизнь прошла мимо. Счастливы непроснувшиеся...

Я захожу на мостик с крыла. Четвертый помощник и Гусев уже приняли вахту. Первый что-то записывает в черновом судовом журнале, положив его на подыллюминаторник, а второй курит сигарету и ковыряется спичкой в зубах.

– Вообще-то не рекомендуется совмещать два приятных дела, – сказал я матросу.

Гусев не понял юмора и испуганно забычковал сигарету и спрятал в карман рубашки. Следовательно, за мной признают роль тирана, ведь самодурами нас делает не наше желание властвовать, а согласие остальных подчиняться нам беспрекословно.

– Какими по счету идем? – спросил я четвертого.

– Седьмыми.

– Хорошее число.

До первой плавательной практики я не верил ни в бога, ни в черта, ни в черную кошку, а теперь суеверен, как институтка в Рождественскую ночь. Видимо, корабельные щели – идеальное место для размножения микробов суеверности.

– Палубную команду поднял? – спросил матроса.

– Да.

– Капитана?

– Он не спал.

– Пьяный?

– Как обычно.

– Интересно было бы посмотреть, каков он трезвый.

– Лучше не надо, – посоветовал Гусев. – Зануда страшная.

– Поверим тебе на слово... По Суэцкому каналу доводилось рулить?

– Конечно.

– Ну и отлично, – сказал я, взял бинокль и вышел на крыло мостика.

Примерно в кабельтове от нас дрейфовал катерок, размалеванный, как портовая проститутка. Из рубки катера вышел араб, высокий и плотно сбитый. Он так смачно потянулся, что у меня заныли плечи и хребет. Араб задрал майку, почесал черное от густых волос брюхо, затем расстегнул штаны и достал из них свое обрезанное богатство, которое было размером с мою руку по локоть. Открыв пинком лацпорт, он начал подсолонивать Средиземное море. Отливал долго, потом зябко передернул плечами и стукнул головкой по темному пятну, набитому, наверное, им же, на белой поверхности лацпорта.

Ко мне подошел боцман – сухощавый старик с вытянутым птичьим лицом. Ему семьдесят восемь лет, а бодр, как пионер на утренней линейке, и кожа у него чистая, без пигментных пятен. Говорят, начинал с юнг еще до революции, под какими только флагами не плавал, и нет в мире такого порта, в котором бы не бывал. Один из его сыновей – механик-наставник пароходства, два других – капитаны, а бесчисленное количество внуков и правнуков уверенно торят тропинки к этим должностям. Из его семьи можно составить полноценный экипаж. Ко всем членам нашего экипажа, кроме меня, боцман относится с плохо скрытым презрением и напоминает этим сиамскую кошку, которая уважает и подчиняется лишь самому сильному – хозяину дома.

– Доброе утро, – поздоровался он и произнес то ли вопросительно, то ли утвердительно: – В канал пойдем.

– Да, – сказал я. – Пробки закрутили?

– Крути – не крути, все равно сопрут, – ответил боцман беззлобно.