Его охватило отчаяние, и самоубийство казалось логичным — панацеей, точкой, избавлением. Повеситься в переполненной тюрьме трудно, но возможно. Пять раз с момента прибытия Майлза раздавались крики: «Повесился!» — как правило, ночью, — и тогда охранники начинали носиться, как штурмовики, изрыгая проклятия, грохотали щеколдами, отпирая ярус, врывались в камеру, стремясь как можно быстрее перерезать веревку, только бы самоубийца не умер. В трех случаях из пяти — под хриплые вопли и смех заключенных — они опаздывали. Сразу же после этого, поскольку самоубийство грозило неприятностями тюрьме, увеличивали ночной караул, но попытки навести порядок хватало ненадолго.

Майлз знал, как это делается. Надо намочить простыню по всей длине, чтобы она не порвалась, — если на неё помочиться, меньше будет шума, — затем привязать её к балке на потолке, которую можно достать с верхней койки. Все нужно делать тихо, пока остальные в камере спят…

Одно соображение — всего лишь одно — останавливало его: он хотел, выйдя из тюрьмы, извиниться перед Хуанитой Нуньес.

В момент, когда Майлзу Истину был объявлен приговор, его раскаяние было искренним. Он сожалел о том, что украл деньги из «Ферст меркантайл Америкен», где его ценили, а он отплатил бесчестным поступком. Оглядываясь назад, он поражался тому, как ему удалось до такой степени заглушить голос совести.

Когда он начинал думать об этом теперь, ему казалось, что он был болен и находился в бреду. Пари, светские развлечения, спорт, жизнь не по средствам, безумная мысль одолжить у акулы-ростовщика и кража — все это представлялось ему сейчас как составные умопомешательства. Он потерял чувство реальности, и, как бывает на последних стадиях лихорадки, его сознание претерпело такие изменения, что исчезло даже представление о порядочности и моральных ценностях.

Чем еще, спрашивал он себя в тысячный раз, можно объяснить столь презренное падение, такую низость, когда он переложил вину за собственное преступление на Хуаниту Нуньес?

На суде ему было так стыдно, что он не смел смотреть в сторону Хуаниты.

Теперь, полгода спустя, Майлза не так заботил банк.

Он нанес урон «ФМА», но в тюрьме заплатил свой долг сполна. Бог свидетель, он заплатил!

А вот его долга перед Хуанитой не искупил даже Драммонбург со всеми его кошмарами. И ничто не сможет искупить. Вот почему он должен разыскать её и вымолить прощение.

И так как ему для этого была нужна жизнь, он терпел.

Глава 10

— Это банк «Ферст меркантайл Америкен», — сухо произнес в телефонную трубку брокер «ФМА», он заправски держал её зажатой между плечом и левым ухом, чтобы руки были свободны. — Мне нужно шесть миллионов долларов к завтрашнему дню. Ваши проценты?

С Западного побережья голос брокера гигантского банка «Бэнк оф Америка» протяжно произнес:

— Тринадцать и пять восьмых.

— Это высоко, — ответил сотрудник «ФМА».

— Сложная задачка.

Брокер «ФМА» заколебался, пытаясь перехитрить коллегу, не зная, будет ли процент повышаться или понижаться. По привычке он вслушивался в отдельные голоса среди неумолчного гула, стоявшего в центре денежных операций банка «Ферст меркантайл Америкен» — чувствительном, тщательно охраняемом нервном центре в башне «ФМА», о котором знали редкие клиенты банка и лишь наиболее привилегированные видели сами. Но именно в таких центрах создавалась — или, наоборот, терялась — прибыль крупных банков.

Необходимость иметь резерв заставляла банки держать определенное количество наличных денег на случай возможного спроса, но ни один банк не желал иметь ни слишком много, ни слишком мало свободных денег. Банковские брокеры следили за тем, чтобы сохранялся баланс.

— Подождите, пожалуйста, — попросил брокер «ФМА» Сан-Франциско. Он нажал кнопку «не разъединять» на своем телефоне, затем другую, соседнюю с ней.

Другой голос произнес:

— «Менюфекчурерз Ганновер траст», Нью-Йорк.

— Мне нужно шесть миллионов на завтра. Ваши проценты?

— Тринадцать и три четверти.

На Восточном побережье проценты были выше.

— Спасибо, не подойдет. — Брокер «ФМА» оборвал разговор с Нью-Йорком и вновь нажал кнопку «не разъединять» на линии, где ожидал Сан-Франциско. Он произнес:

— Пожалуй, я соглашусь.

— Вам продано шесть миллионов из расчета тринадцати и пяти восьмых процента, — ответили в «Бэнк оф Америка».

— Хорошо.

На сделку ушло двадцать секунд. Она была одной из тысяч сделок с семизначными цифрами, совершаемых ежедневно между соперничающими банками в ходе состязания нервов и интеллекта. Банковские брокеры — люди неизменно молодые, лет тридцати, сообразительные и честолюбивые, с хорошей смекалкой, не теряющиеся, когда на них оказывают давление. И все же, поскольку список удач может продвинуть карьеру молодого человека, а ошибки могут её погубить, брокеры работают в постоянном напряжении, так что три года за брокерским столом считаются максимальным сроком. После этого начинает сказываться напряжение.