Читаем Меняя лица полностью

– Через два дня после смерти Бейли я пошел к тренеру. Я думал, он убит горем, чувствует то же, что чувствовал я весь последний год, тоскуя по друзьям. Я проклинал Бога, злился и сходил с ума. Но мистер Шин вел себя иначе. Он сказал мне: когда Бейли поставили диагноз, время для него будто остановилось, все вокруг замерло. Они с Энджи не знали, смогут ли когда-нибудь снова быть счастливыми. Я спрашивал себя об этом же. Но тренер удивил меня ответом: худшее, что только было в их жизни, оказалось и невероятным подарком. Бейли научил его смотреть на вещи трезво, жить настоящим и говорить слова любви часто и искренне. И, конечно, быть благодарным за каждый прожитый день. Болезнь сына сделала его терпеливым и стойким. Научила осознавать, что есть вещи поважнее боевых искусств.

Мистер Шин улыбнулся сквозь слезы.

– Еще тренер сказал, мол, Бейли мечтал о том, чтобы я произнес речь на его похоронах. – Эмброуз скорчил рожу, и публика засмеялась. Он подождал, пока все утихнут, и продолжил: – Вы знаете, я очень люблю борьбу. Благодаря ей я стал трудолюбивее, сдержаннее, научился по-мужски отвечать за свои поступки и по-мужски побеждать. Борьба сделала из меня хорошего солдата. Но, как и тренер, я стал понимать: есть вещи важнее. Героизм в спортзале куда менее важен, чем героизм вне его, а Бейли Шин был героем для многих. Он был героем как для меня, так и для всей команды. Шекспир говорил: «Ограбленный, смеясь своей потере, у вора отнимает кое-что»[67]. – Эмброуз взглянул на Ферн и мягко ей улыбнулся, вспомнив их обмен цитатами из Шекспира. – Бейли тому доказательство. Он всегда улыбался, жизнь била в нем ключом. Мы не всегда можем управлять своей судьбой – иногда она дает нам тело калеки, лицо в шрамах, порой забирает у нас людей, которых мы любим и без которых не хотим жить. – Эмброуз вздохнул. – Нас ограбили. У нас украли внутренний свет Бейли, кротость Пола, прямоту Гранта, страсть Джесси и жизнелюбие Бинса. Но, несмотря на это, я решил улыбаться, как Бейли, назло вору. – Он окинул взглядом всех, кто его слушал, многих из кого знал всю жизнь, и заплакал. Но голос его уже не дрожал, когда он завершал свою речь.

– Я горжусь службой в Ираке. Но тем, как я ушел из дома и как вернулся, не горжусь. Во многом я подвел друзей. Не знаю, смогу ли простить себе их смерть. Я кое-чем обязан им и вам, поэтому сделаю все возможное, буду бороться и за вас, и за них – за сборную Пенн-Стейт. – Изумленные возгласы раздались в церкви, но Эмброуз продолжал, не обращая на это внимания: – Бейли верил, что я на это способен. И я докажу, что он был прав.

1995

– Сколько швов тебе наложили? – Ферн хотела, чтобы Бейли снял повязку с подбородка. Она прибежала сразу, как только услышала новость.

– Двадцать. Рана довольно глубокая. Я даже кость видел.

Казалось, Бейли был восхищен своей травмой, но его лицо тут же вытянулось. На коленях, как обычно, лежала книга, но читать ему не хотелось. Он полулежал в кровати. Временно покинутая коляска стояла в стороне. Несколько месяцев назад его родители купили специальную кровать: с продольными поручнями и кнопками, позволявшими поднимать верхнюю часть, чтобы Бейли без особых усилий мог сидеть, или нижнюю, и тогда можно было притвориться, что ты летишь в ракете, запущенной в космос. Ферн и Бейли успели несколько раз так «полетать», пока тетя Энджи их не отругала и не запретила превращать кровать в космический корабль.

– Болит? – спросила Ферн. Наверное, поэтому, подумала она, Бейли был таким угрюмым.

– Нет. Мне сделали укол. – Он даже ткнул пальцем в то место.

– Что же тогда случилось, приятель? – Ферн забралась на кровать, пристраиваясь рядом с ним и отодвигая в сторону книгу, чтобы освободить себе место.

– Я больше не смогу ходить, – сказал Бейли, и у него задрожал подбородок, марлевая повязка вместе с ним.