Вымыли, выскоблили, операция по времени самая длительная, но без нее никак (сегодня на комбинатах туши протаскивают через огонь газовых камер, счищая обгорелую шерсть автоматическими щетками с водой). Далее отделяется голова — это не просто бросовый субпродукт, каковым свиная голова стала в наши дни, это лакомый деликатес в умелых руках. В книге о солдате Швейке был эпизод, когда в походе им удалось достать одну свинью на всю роту. Так вот, голова пошла на стол господ офицеров, а остальная туша — рядовым. Самый сладкий кусочек — рыльце — досталось фельдфебелю (старшина роты по-нашему), от которого зависела судьба самого повара. Вот так-то…

Потом отрезаем ножки-копытца — это на холодец, следующий этап — вырезаем «почерёвок» или же животик с туши — у него своё предназначение. И вот обнажаются внутренности. Печень, сердце, лёгкие, селезёнка (селезёнка для собаки), почки, внутренний («нутряной») жир — в отдельный таз, потом разные виды кишок тоже в разные тазы. Тонкие пойдут на колбасу, колбаски, или как теперь говорят купаты; желудок — для гречневой каши с субпродуктами, кишки на колбасу с крупой, мясом и кровью типа ливерной. Толстые кишки после прорезания и тщательной промывки пойдут на зажарку с луком. Ух, какая вкуснятина! Никакой черный трюфель с икрой морского ежа в подмётки не годятся жареным с луком свиным кишкам. Всё постоянно промывается горячей водой. Гигиена удивительная: когда я во взрослом состоянии попадал на мясокомбинаты, то и там такого не видел — сплошная халтура! А тут же для себя…

Мясо делится на куски и порции, основное уносится на хозяйский ледник, а что-то раздают объявившимся и помогавшим родственникам и соучастникам. Между прочим, это дядя Гриша сам был по себе забойщик, но не в каждой семье были такие умельцы, особенно в неполных. По улице всегда был такой специалист, которого приглашали на убой то свиньи-овцы, а то и бычка. С ним расплачивались самогоном, мясом, давали немного денег и, обязательно, большим куском печёнки. Тогда почему-то печёнка считалась самым лучшим, что может дать человеку свинья. Некоторые только тем и промышляли, устраиваясь на грошовую зарплату (чтоб только числиться) сторожами и получая свой основной доход от таких вот самозанятых неподконтрольных государству услуг.

И вот мы все — собравшиеся и как бы «свои» зрители, в том числе и дети, — приглашались к долгожданному столу. На огромных сковородках-противнях шкворчала картошка на нутряном сале с кусочками почерёвка, мяса, ливера и даже заветной печёнки. О, боги, как туда вернуться?!

Взрослые выпивали, появлялась гармошка, а то включалась радиола, бабы начинали петь, мужики подхватывали — и так до темна. Мои домашние знали, где я и не беспокоились по этому поводу: ребенок занят делом.

Такие вот были времена, такие были праздники.

Как жили старики в могучем и богатом Советском Союзе

Если Тамань — «самый скверный из всех приморских городов России», то Усмань обладает таковою же характеристикой среди центрально-черноземных населенных пунктов. Не зря они даже рифмуются на второй слог при большом желании: Тамань-Усмань.

А дело в том, что меня в детстве отвозили каждое лето на месяц как раз в эту самую Усмань — погостить к бабке и деду (по линии матери). Вот же угораздило мою покойную матушку — продвинутого педагога по математике и физике — родиться в такой дыре, в которой было всего две достопримечательности: махорочная фабрика и женская исправительная колония.

Сначала было нужно добраться от моего Задонска (который для меня, понятно, и был центром всех цивилизаций) до общей для всего нашего семейства прародины — Воронежа, — там на вокзале попасть в электричку на московское направление до Усмани, затем уже на месте умудриться влезть в местный автобус (ЗИС) на маршруте «Станция — Песковатка», который ходил редко и по этому случаю всегда был заполнен битком местными обывателями с узлами и корзинами, возвращающимися из набега на воронежские магазины, а то и вовсе из самой матушки-Москвы. Автобус был набит человеческими телами так, что на каждой следующей остановке входящие (влезавшие) в автобус новые пассажиры (со своими узлами) выдавливали предыдущих сквозь раскрытые окна, как крем из тюбика. Зато на нашей остановке «Туберкулезный санаторий» никто не выходил и не входил.

Мои дед и бабка были вполне обычными для своего времени людьми, но совершенно загадочными «динозаврами» по представлениям обитателей 21 века, особенно для «миллениалов» и «зуммеров». Дед Петя был намного старше (рождения 1888 года) бабки Ксении (1906 года), хотя, когда родители их переженили году эдак в 1925, он не были ни вдовцом, ни разведённым, но как-то все равно умудрился продержаться так долго без официальных регистраций.