Читаем Мемуары полностью

Она также рассказала о самоубийстве Гели Раубаль, племянницы Гитлера, комнату которой он мне однажды показывал. Вечер перед смертью Гели они провели вместе, были в Мюнхене на театральном представлении. Фрау Шауб заметила, что Гели выглядела очень утомленной, поэтому решила проводить девушку до площади Принца-регента, где та занимала одну из комнат в квартире Гитлера. Она попросила фрау Шауб остаться еще ненадолго. В прихожей висел плащ Гитлера. Гели полезла в его карманы и извлекла письмо, прочтя которое побелела как полотно и передала бумагу подруге: это было экзальтированное любовное послание Евы Браун.

Через несколько часов Гели застрелилась.

— То письмо, — сказала фрау Шауб, — несомненно, подтолкнуло бедняжку к самоубийству. Ее уже долгое время мучили предчувствия, и она несказанно страдала от ревности.

Об обстоятельствах смерти Роммеля[344] жена гитлеровского адъютанта тоже, казалось, была отлично осведомлена. Фюрер, по ее словам, испытал потрясение, узнав о его договоренности с офицерами 20 июля, и больше всего возмущался, что именно Роммеля избрали его преемником. На мой вопрос, верит ли она еще в победу, фрау Шауб ответила «нет». Расплакавшись, она сказала, что не надеется больше увидеть мужа — он не собирается покидать Гитлера и хочет остаться в Берлине в бункере до конца.

— Если мой муж умрет, — воскликнула она в отчаянии, — я тоже хочу умереть вместе с детьми!

Я тщетно пыталась успокоить ее.

Мне мысль о самоубийстве не приходила. Я знала, что нас ждут тяжелые времена, но тем не менее хотела жить. Нужно было вытерпеть все, прежде всего — ради матери, у которой после потери мужа и единственного сына не оставалось никого кроме меня, а также из-за Петера, о жизни которого я беспокоилась четыре года.

Но эта безумная война все не заканчивалась — каждый новый день приносил ужасные вести. В конце января 1945 года по радио сообщили, что пароход «Вильгельм Густлофф», на борту которого находились немецкие беженцы из Восточной Пруссии, потоплен русской подводной лодкой, при этом погибли более 5000 человек. Несколько дней спустя был воздушный налет на Берлин, унесший двадцать с лишним тысяч жизней. Мама все еще находилась в опасной зоне, русские стояли уже в 40 километрах от ее дома.

Все жили в постоянном страхе. В полной растерянности слушали мы сообщение о разрушении Дрездена, во время которого погибло больше 100 000 человек. Сколько еще будет продолжаться этот ужас? Почему никак не заканчивается бессмысленное истребление? При моей тяжелой болезни и тех сильнодействующих болеутоляющих средствах, которыми я постоянно пользовалась, происходящее воспринималось как мучительный ночной кошмар.

Неожиданно в Кицбюэль приехала мама — вне себя от счастья я обняла ее. Ей удалось выбраться из Берлина благодаря случаю. Долго не получая от меня никаких известий, мама пошла в ведомство Шпеера. Там она встретила самого Альберта Шпеера, который как раз собирался ехать в Оберзальцберг[345]. Не долго думая, он посадил ее в свою машину — это был последний шанс покинуть столицу.

Я спросила, узнала ли она у Альберта что-нибудь об окончании войны. Об этом она его не спрашивала и могла только рассказать мне кое-что о поездке. Управлял машиной сам Шпеер. Рядом сидел какой-то человек, записывавший его указания. Мама не могла расслышать их разговор, так как находилась на заднем сиденье, и до нее лишь изредка долетали обрывки фраз.

— Я обратила внимание на то, — рассказывала она, — что Шпеер выглядел деятельным и уверенным в себе, а после некоторых его реплик у меня сложилось впечатление, что он все еще верит в положительный исход войны.

Меня это удивило. Была уже середина февраля 1945 года, и поражение Германии стало очевидным. Я предположила, что Шпеер, как и все люди из окружения Гитлера, по-прежнему находится под его гипнотическим влиянием. Хотя, возможно, он просто не хотел раскрывать своих истинных взглядов.

Мужа тем временем откомандировали в пехотную школу в Дёберице под Берлином. Он писал: «Я должен был принять командование полком морской пехоты на Одере, но мой командир успел вовремя заметить, что я же ведь горный стрелок». Подобным юмором Петер пытался затушевать далеко не смешное положение. Но между строк я прочла об опасности, в которой он находился. Одиннадцатым февраля датированы следующие строки полученного с большой задержкой письма: «Если не считать больших ограничений во всем, привлечения населения к рытью окопов и сооружению баррикад в Берлине, жизнь здесь течет нормально. Непосредственная опасность, на мой взгляд, городу не грозит».

В это я не могла поверить, не поверила, конечно, и Петеру. Он писал так, только чтобы успокоить меня.

Неожиданно позвонили из Оберзальцберга. Знакомый голос произнес: «Лени, мы только что приехали из Берлина, из бункера рейхсканцелярии». Это был оператор, работавший прежде у меня, а в военное время откомандированный в ставку Гитлера. Когда во время отпуска он при случае навещал меня, я узнавала от него новости из штаб-квартиры фюрера.

— Слава Богу, — сказала я, — тогда ты спасен.