— Каким образом вы научились так хорошо говорить по-английски?

— Я выучил его в школе.

— В какой школе?

— В Найроби, затем в Лондоне.

— Что вы делали в Лондоне?

— Готовил диссертацию. Я учитель.

Нет слов! Масаи выглядел сошедшим со страниц иллюстрированной книги по этнологии.

— Почему же вы все еще здесь?

Тут он, улыбаясь, произнес:

— Я люблю быть масаем.

Не все масаи могут сохранять традиции и одновременно брать кое-что от современности. К концу моего трехмесячного фотосафари по областям масаев в Кении и Танганьике, я побывала на редком празднике, на церемонии, устраиваемой один раз в пять-шесть лет. Тогда юношей, посвящаемых в «морани», стригли, а более старшим, у которых срок пребывания в качестве «морани» закончился, отрезали косы. Это своеобразный праздник любви. Три дня девушки-масаи и «морани» танцевали — не под музыку, а под ритмические песнопения. Было выпито много медового пива, праздник обычно завершался сексуальными оргиями. Незадолго до окончания церемонии мы покинули место ее проведения. То, что я увидела и сфотографировала, совершенно необычно. Пленку использовала до последнего кадра. Переполненные всем пережитым, мы с Эрнстом фон Изенбургом вернулись в Найроби. Там я покинула своего симпатичного попутчика.

До отлета я провела несколько дней в Малинди[489] у Индийского океана. Великолепный пляж был безлюден, я оказалась единственным гостем в отеле «Лоуфордс». Чудесная бухта с большими постоянными волнами независимо от ветра в изумрудных красках принадлежала только мне одной. Я бросалась в эти волны счастливая, что совершила поездку по Африке. Тяжелые воспоминания покинули меня. Это было похоже на рождение заново.

На моей маленькой пишущей машинке я записывала свои переживания — из моего подробного дневника и появились на свет эти мемуары. Я также писала отчеты о сюжетах всех моих фоторабот. Отснятые там 210 пленок — моя первая работа фотографа.

Снова в Германии

Восьмого августа 1963 года я стояла в Мюнхене перед дверью своей квартиры на Тенгштрассе. Сердце стучало. Десять месяцев тому назад я здесь прощалась. Открыла дверь мама. Увидев меня, она вскрикнула. Это был крик не радости, а ужаса.

— Моя девочка, как ты выглядишь? — Слезы побежали у нее из глаз.

— Я же совсем здорова, дорогая мамочка, я ни разу не болела.

— Бедная Лени, я тебя не узнаю.

— У меня просто волосы выгорели на солнце, но это же не так плохо, они отрастут и восстановятся.

Мать все мучили сомнения:

— Боже мой, как ты похудела, на тебе лица нет, у тебя болезненный вид.

Я этого не чувствовала. Принимая во внимание реакцию матери и свое правдивое отражение в зеркале, пришлось во всяком случае констатировать, что экспедиция повлияла на мою внешность не лучшим образом. Потом выяснилось, что откормить меня совсем не просто. Я могла есть что угодно, но не поправлялась. Организм так привык к обезжиренному скудному питанию, что больше не усваивал белок. И лишь после долгих месяцев специального лечения мой прежний вес постепенно восстановился.

Реакция матери не самое худшее, что меня ожидало. Вспоминая о том, что стало со мной, когда пришлось узнать, что мои посылки с отснятыми пленками не поступили на почту, до сих пор ощущаю мороз по коже…

Все дело было в Улли. Молодой человек произвел на меня хорошее впечатление — спокойный, вежливый, заинтересованный во всем, что касалось фотографии. Он должен был информировать меня как можно быстрее о техническом качестве снимков. Напрасно я ждала его отчета о первой посылке с пленками. Телеграммы, посланные из Джубы и Найроби, остались без ответа. Только незадолго до отъезда в Германию я получила от Улли какое-то невразумительное письмо. И все же я знала, что пленки прибыли. Поэтому, дома после приветствий первым делом спросила:

— Где пленки?

Мать сделала озабоченное лицо:

— Боюсь, ты разозлишься на Улли.

— То есть? — спросила я испуганно.

— Он такой странный и на мои вопросы всегда отвечает уклончиво…

— Он передал тебе присланное мной? — спросила я, запинаясь.

— Только часть, — сказала мама, — первую посылку, но ни второй, ни третьей не было.

Мне стало нехорошо.

Мама сказала, колеблясь:

— Сразу после твоего отъезда он получил где-то место фотографа, долгое время мне не удавалось его разыскать.

Боже мой, подумалось мне, возможно, он продал мои снимки фотоагентству. Я должна была срочно разыскать своего знакомого.

Улли объявился неожиданно. Своим сообщением он меня ошеломил. Якобы полученные им от меня пленки оказались пустыми, чистыми как стекло. Прозвучала лаконичная фраза:

— Это могло случиться только из-за африканской цензуры, материал могли засветить на таможне. Я не хотел вам об этом ничего сообщать, чтобы липший раз не расстраивать.

В тот миг я почувствовала неописуемую боль. Меня будто парализовало. Это было непостижимо. Я сняла более 200 пленок, и только первая посылка, которую получила мать, была спасена, только 90 пленок. От потрясения я не могла ни есть, ни спать. Чтобы наконец установить истинное положение вещей, пришлось передать испорченные пленки в уголовную полицию.