Со времени окончания войны прошло уже более двух лет, но никакого судебного решения по моему делу все еще не было принято. Я оказалась бесправна и лишена свободы.

Депрессия, от которой я страдала, усилилась. Из-за постоянных ссор с мужем я решила развестись. Кроме того, я остро нуждалась в медицинской помощи. Доктор Хейслер, молодой врач из Кёнигсфельда, надеялся, что сможет устроить меня в санаторий около Фельдберга.[370] Там меня вроде бы готовы были принять без предварительной оплаты. Казалось, Хейслеру и еще одному медику из Кёнигсфельда все удастся. В мае 1947 года около нашего дома остановилась французская военная машина, и мне приказали собраться и следовать за ними. Мы нисколько не сомневались, что меня отвезут в санаторий.

Но я ошиблась. Если бы в живых не осталось достаточно свидетелей, которые смогли подтвердить эту невероятную историю, можно было бы, наверно, заподозрить, что все произошедшее я выдумала. Через два часа пути мы уже должны были прибыть в санаторий Фельдберга. Однако, проехав по Фрайбургу, наш автомобиль остановился около большого здания. Неужели опять тюрьма?! Далее все происходило так быстро, что воссоздать мелкие детали в их последовательности у меня уже не получится. Помню немногое: меня приняли в каком-то холодном помещении врач и медицинская сестра; французы подписывали документы; затем я осталась наедине с медсестрой, которая взяла мой чемодан и привела в маленькую комнату. Как только она ушла, я увидела железные решетки, закрывавшие не только окна, но и раковину. Сомнений не оставалось: меня поместили в психиатрическую больницу. Протесты не помогали. Сестры пожимали плечами, а врач, осмотревший меня на следующий день, заявил: «Вы находитесь здесь по распоряжению французского военного командования. Вас нужно вылечить от депрессии».

Напрасно я просила врача, к которому сестры обращались «господин профессор», отпустить меня домой. Тщетно. Меня снова заперли, на сей раз в клинике.

Память сохранила лишь отдельные фрагменты этого мрачного периода моей жизни. Припоминается, как меня водили по длинным сумрачным коридорам, из-за дверей доносились громкие крики и сестра сказала: «Это Паула Буш, из цирка». Как потом меня привели в комнату, где прикованная к кровати худая девушка с бледным лицом издавала истошные крики, а ее голова болталась вверх-вниз. Вскоре мне сделали электрошок. После этого все помню как в тумане, вероятно потому, что предварительно мне вкололи что-то успокоительное.

Почему меня заперли в психбольнице? Хотели лишить дееспособности или просто устранить? Спустя много лет из письма французского кинематографиста, которое у меня сохранилось, я узнала, что тогда в Париже шла борьба между влиятельными группами за обладание моими фильмами. Потому меня и поместили в клинику.

Через три месяца меня неожиданно отпустили. В начале августа 1947 года я покинула клинику. Медленно спустилась по каменным ступеням на улицу с маленьким чемоданом в руках и справкой для предоставления французской администрации. Там говорилось, что пребывание Лени Рифеншталь в закрытом отделении психиатрической клиники Фрайбурга являлось совершенно необходимым по причине депрессивного состояния. Впереди замаячила какая-то тень, и я вдруг увидела мужа. Моментально вышла из себя — после заявления о разводе я вообще не собиралась с ним встречаться. Он взял меня за руку и сказал: «Пойдем, господин Фолль одолжил мне свою машину, отвезу тебя в Кёнигсфельд».

Во время поездки мы почти не разговаривали — слишком скованно себя чувствовали. Петер, волнуясь, рассказывал, что развод уже оформлен через суд земли Баден в Констанце.[371] Он добровольно принял на себя вину, но надеется, что все это еще не означает окончательного разрыва.

— Я не хочу тебя потерять, — сказал он, — знаю, что сделал тебе много плохого, но ты должна мне верить: я всегда любил только тебя. — После короткой паузы продолжил: — Пожалуйста, Лени, дай мне еще один шанс, обещаю, что исправлюсь.

Я еле вынесла эти слова: слишком часто он давал мне подобные обещания и слишком часто я ему верила.

— Больше не могу, боюсь сойти с ума, — произнесла я в слезах.

Легче мне было выпрыгнуть из машины, так велик оказался страх снова проявить слабость. Моя привязанность к нему так никуда и не исчезла. Петер попытался меня успокоить.

— Я хочу помочь — сейчас тебе нужна поддержка, нужен друг. Я подожду, но, если буду нужен, знай, — я всегда рядом.

Два часа спустя он привез меня к матери. Она светилась от счастья. Петер уехал обратно в Виллинген.

Незнакомец из Парижа

Если бы я не должна была каждую неделю отмечаться во французской военной комендатуре в Филлингене, работала бы где-нибудь или, по крайней мере, знала, когда получу свободу, то время, проведенное в Кёнигсфельде, вполне могло считаться замечательным. В этой местности, расположенной в великолепных лесах, чувствовалась какая-то особенная атмосфера.