Читаем Мелодия полностью

Во всех этих его извинениях содержалось, конечно, зерно правды, потому что Бузи был человеком честным. Но, несмотря на истекающее время – гости и поклонники к этому времени уже должны надевать пальто и туфли, – он не мог заставить себя снять трубку телефона. Певец знал, что ни одно из его объяснений недостаточно, чтобы оправдать то, чего он прежде никогда не делал: не проявил должного уважения к зрителям, заранее приобретшим билеты, не появился в назначенное время на сцене. Он выступал на уличной сцене, выступал во время грозы, с трещиной голени, больной малярией, с головной болью, с диареей, в тот день, когда у его матери случился удар, в день, когда он врезался в телегу, которую тащила лошадь (лошадь пришлось усыпить, но Бузи пел), даже на следующий вечер после смерти Алисии, потому, что за несколько месяцев до этого он дал слово и потому, что всегда оставался профессионалом. Он, несмотря ни на что, приходил заранее и держался до конца. Он выступал во время наводнений и беспорядков на улицах у концертных залов, выступал, когда вырубалось электричество. (Петь в темноте без усилителя было нелегко, но в то же время доставляло ему радость.) Он не прекращал выступления даже когда чувствовал, что публика настроена враждебно, что ей скучно, когда в зале постоянно кашляли. Он выступал даже в тех случаях – в Белладжио, – когда ему перед началом концерта сообщали, что организаторы обанкротились и он не получит гонорара. И за номер в отеле ему придется платить самому. «Публика заплатила, значит, я должен петь», – подвижнически сказал он, хотя и не смог не поддаться искушению и объявил после первого номера под благодарные аплодисменты о том, что он сделал ради них: «Для меня куда большим вознаграждением будут ваши аплодисменты и красоты вашего озера».

Так что решение отказаться от концерта было для Бузи нелегким, в особенности если – что казалось теперь весьма вероятным ввиду его нерешительности – он даже не известит их заранее с соответствующими извинениями. А извинения были слишком неубедительными и недостаточными. Каждое из них выставляло его еще большим дураком. Но неужели он не может сказать чистую правду, самую главную правду – и они наверняка должны понять это – о том, что со смертью Алисии он лишился внутренней опоры в жизни? Он старался изо всех сил, чтобы оставаться на плаву. Но в конечном счете вдовство раздавило его. Да, ему потребовалось два года, чтобы признать это: жена унесла с собой все его песни. Страсть к пению сгорела вместе с ее костями. И опять он положил руку на урну с ее прахом и во второй раз за день сказал жене: «Как сточная канава». Но нет, он и этого не мог им сказать. И вообще ему начало казаться, что он предпочел бы, чтобы его непоявление осталось тайной. Пусть они соберутся; пусть почувствуют ностальгию по нему и его песням, погадают, что случилось с их мистером Алом.

Бузи свернулся клубком, сложил руки на крышке клавиатуры и использовал их как подушку для своей ушибленной головы. Он был в ужасе от собственной трусости и слабости. Будь он человеком получше, более гордым, подумал он, более смелым и возвышенным, он мог бы взять нож и перерезать себе горло. Или поискать в аптечке таблетки. Или найти какие-нибудь пестициды в сарае, чтобы не выносить унижения, ожидающие его в будущем. Наверное, он правильно поступил, не последовав совету Джозефа и так и не купив себе дробовика, потому что для певца было бы слишком легко разнести все его проблемы в мелкие осколки. И тогда отпала бы всякая необходимость в объяснениях. Его тело нашли бы на вилле, представил он, через месяц или около того, слишком разложившееся и в личинках, чтобы его можно было опознать. Может, даже объеденное. Зверье, питавшееся из мусорных бачков, привлеченное запахом, наверняка устраивало бы драки за его мясо. На мгновение он представил себе мальчика – его мальчика, – присевшего у мертвого тела, а потом вонзающего зубы в самые деликатесные части – щеки и губы.

Бузи, конечно, не покончит с собой. И не только потому, что не хочет, чтобы его дом и состояние достались Пенсиллонам. И не потому, что единственные имевшиеся у него таблетки он уже проглотил, спасаясь от головной боли в день нападения. И не только потому, что единственное имевшееся оружие было щадящим – прогулочная трость его отца, – которое, насколько он знал, лишь раз пустило кровь – Саймону Клайну. Даже если бы ему хватило ловкости и силы забить себя тростью до смерти или даже облиться чем-нибудь горючим и поджечь – ликер «Булевар» Алисии мог бы подойти для этого, он горел зеленым пламенем, – он бы не стал этого делать, и даже не из собственной трусости, а скорее потому, что он позволял себе эффектные жесты только на эстраде, во время концерта. В жизни он не был склонен к театральности. Самоубийство было действом драматическим, чрезмерным. Непристойным и дешевым, подходящим для Алов, а не для Альфредов этого мира.