Читаем Мелодия убийства полностью

Коротышка шагнул было вперед, но Гена встал и навис над ним, словно Голиаф над Давидом. Маврышка скрежетал зубами, но, видя, что его противник едва ли не на две головы выше его и как минимум вдвое тяжелее, вдруг отступил, снова сплюнул и быстро скрылся в кустах.

– Зря ты с ним так, – прошептал Компот, когда Гена с невозмутимым видом снова сел на свою картонку и потянулся за своими доминошками.

– А что он мне сделает?

– Сделает! Точно сделает, не один, так со своими дружками, – поддержал Компота Фима. – Задел ты его, а Маврышка обиды не прощает.

Гена отмахнулся.

– Да хватит вам уже! Кто у нас ходит? Никита, ты чего…

Гена не договорил, потому что в этот момент из кустов выскочил Маврышка и шарахнул Гену по голове выкорчеванным из земли старым трухлявым пнем, который он отыскал где-то неподалеку. Глухой удар услышали все, голова Гены дернулась, он скорчился и застонал. Однако в следующий же миг, вытряхивая из-за шиворота попавшие туда комья земли, грузно поднялся и, схватив за шкирку скалившегося от радости Маврышку, начал трясти его, как тряпичную куклу.

Маврышка заревел как сумасшедший, набросился на Гену с кулаками, стал лупить его ногами, но здоровяк не думал отпускать мелкого гаденыша и продолжал его трясти. Лишь после того как Маврышка, изловчившись, сумел вцепиться здоровяку в руку зубами, Гена отшвырнул своего неприятеля, и тот рухнул на землю. То, что произошло потом, заставило Никиту войти в ступор. Быстро оглядевшись, Маврышка заметил торчавшую из земли большую ржавую железяку, вырвал ее и бросился на Гену. Первые несколько ударов пришлись на предплечья и кисти, которыми Гена пытался прикрыться, четвертый и пятый удары достигли своей цели.

Из рассеченного лба Гены брызнула кровь, он пошатнулся, опустился на колени и снова прикрыл голову рукой. Еще дважды ударив здоровяка по рукам и дождавшись, когда тот упадет, Маврышка отшвырнул свое оружие, потом несколько раз ударил Гену ногой в живот и повернулся к Никите и его приятелям.

– Ну что, шушера, есть еще желающие посмотреть на то, как я играю в очко? – По вискам Маврышки тек пот, на губах выступила пена, а глаза сверкали яростным блеском.

Ни Никита, ни оба его друга не могли и пошевелиться. Маврышка, видя, сколько жути он навел на всех троих, торжествующе хмыкнул и указал на корчащегося от боли Гену Ермолаева:

– Отведите этого жирдяя к мамке, пусть она ему примочку сделает, и навсегда запомните, говнюки, что со мной шутки плохи.

Сплюнув в очередной раз, на этот раз уже на штаны лежавшего в его ногах Гены, Маврышка сунул руки в карманы и, насвистывая «Песню жигана», вразвалку удалился.

Два дня спустя…

Два следующих дня Никита не выходил из дома. Все это время он сидел в своей комнате и думал о Маврышке, вспоминая о том, как они с Компотом и Фимой помогали Гене Ермолаеву добраться до дома. Побледневшее от ужаса лицо матери Гены покрылось слезами, она помогла сыну подняться и захлопнула перед его сопровождающими дверь. Все это время Никита неустанно проклинал свою трусость, с трудом оправдывая себя тем, что и Компот, и Фима так же, как и он, не смогли вступиться за несчастного крепыша, а, дрожа от страха, наблюдали за происходящим на их глазах избиением. Лежа в своей кровати с книжкой, Никита то и дело сжимал кулаки и мысленно клялся, что, если нечто подобное в его жизни случится еще раз, он обязательно вступится за слабого и не спасует. Матери наконец-то удалось выгнать Никиту на улицу со словами: «Ты чего это у нас? То с дружками своими допоздна во дворе пропадаешь, то тебя из дому не выгнать! А ну, сбегай в булочную, а то дома крошки хлеба не осталось».

Спустя пять минут с авоськой и тремя смятыми рублевками в руке Никита вышел из подъезда и быстрым шагом двинулся вдоль домов. Ноги Никиты тряслись, он прекрасно знал, что короткая дорога до булочной идет через поросшую кустами пустошь и имеет дурную славу. По словам Фимы Лившица и еще дюжины местных ребят, Никита знал, что именно там очень любит проводить почти все свое свободное время Маврышка со своими дружками. Именно там они регулярно курили папиросы, резались в стиры и даже пили портвейн. Туда же они часто силком отводили ребят, тем или иным способом переступивших дорогу злосчастной троице, и наказывали за борзость. Кого-то просто ставили на деньги, кого-то били, но были и такие, которым пришлось по-настоящему унижаться. Таких ставили на колени и обливали грязной жижей из соседнего ручья, кого-то привязывали к дереву и секли прутом, а одного мальчика, который отказался платить дань малолетним ублюдкам, избили, повалили в грязь и поочередно помочились на голову. Жаловаться решались немногие, а тех, кто решался, обычно спустя какое-то время снова тащили на пустошь и расправлялись с ними.