Прошло пятьдесят лет, и был написан «Годунов». Сочувствие и сострадание грамотных вызвал человек, совершивший злодеяние. Хорошее и дурное в русской литературе под колокольный звон расщепились в тонкие структуры. Достоевский довел этот звон расщепления до такой высоты тона, что он, пожалуй, ушел в область ультразвука, так что не всякое ухо его и различает.

Еще сто пятьдесят лет эти структуры тревожили и волновали читателей, пока не явился Пелевин. Я, разумеется, говорю не о человеке с такой фамилией – его, может быть, вообще не существует. (Во всяком случае его уже много лет никто не видел.) А о культурном ветре, который принес нам ощущение, что «добро» и «зло» – пустые множества. Что правильной реакцией искусства на все, что происходит в жизни, может быть только усмешка. Все остальное – плод неразвитого ума и вкуса. Передовые создатели и потребители искусства унесены этим ветром в неведомые нам края. А мы – аутсайдеры – остались. Нам все еще импонирует, что Татьяна не изменила мужу, а Левин не соблазнил Кити. Мы по сю пору сочувствуем Герасиму и особенно Муму, безоговорочно осуждаем Клавдия, жалеем бедняжку Офелию с ее слабым рассудком и рады, что у Петруши Гринева все сложилось так удачно.

Но писать как прежде уже нельзя. Дух релятивизма не выветривается. Писать, чтобы поучать, – невозможно; чтобы развлекать – стыдно; чтобы утешать – пошло.

Осталось еще одно: писать, чтобы напомнить. Чтобы выманить из памяти забытые чувства и обстоятельства, разбудить важное уснувшее воспоминание, послужить катализатором, который позволит читателю самому сыграть забытую мелодию для флейты.

Иногда мне это удается. Что вам сказать? Писать хочется… Это оправдание не хуже других.

<p>О письмах</p>

В моем детстве все писали письма. У бабушки был неровный почерк домохозяйки, проучившейся только три года в церковно-приходской школе. К тому же она делала ошибки, которых стеснялась, но письма писала регулярно. Младшему сыну, который жил в Хабаровске, своим двоюродным сестрам, родне мужа. Те письма имели особый этикет. Описывались здоровье и погода, успехи детей – кто перешел в какой класс, ремонты, если случались. Упоминались общие знакомые. Писали, кто вышел замуж, кто родился, кто умер. Почта работала неважно, и ответ приходил через месяц-полтора. Конверты лежали вместе с кипой газет у нас на крыльце – почтальон оставлял почту на маленькой скамеечке, которая там стояла, кажется, специально для этого. Кипа состояла из газет: «Известия», «Заря Востока», «Комсомольская правда», «Пионерская правда», «Литературная газета». Иногда – в удачные дни – ее дополняли журналы: «Техника молодежи», «Знание – сила», «Новый мир», «Здоровье», «Наука и жизнь» или «Мурзилка». А в счастливые дни сверху красовался голубой конверт с маркой. Тетя Анюта сообщала, что дочка Броня окончила школу с золотой медалью и поступила в университет на физический факультет. Или дядя Коля писал, что развелся с женой, а сын его остался с матерью и с ним разговаривать не хочет.

Иногда приходили телеграммы: «Встречайте четырнадцатого, второй платформе».

Вскоре появились фототелеграммы. Покупаешь бланк и бисерным почерком пишешь: и каким поездом приедешь, и что привезешь в подарок, и приветы родне. Можно даже нарисовать очень маленькую рожицу или цветочек в подарок.

Потом телеграммы ушли в прошлое. Появились вызовы на междугородний телефон. В четверг в 17:25 разговор с Ленинградом. Приходишь на почтамт – металлический голос: «Горький, Горький – седьмая кабина». И ты говоришь с родным человеком, слышишь его, можешь на месте задать десяток бестолковых вопросов, а потом дома рассказывать: «Не поверите – как будто в соседней комнате сидел!»

Через какое-то время междугородний телефон стал доступен дома. Разговор по талончику или по заказу.

А дальше – дальше все знают. SMS родился и уже умер. По эсэмэс получаю одну рекламу. Живая, важная информация – по WhatsApp, e-mail и в мессенджерах. Главные вопросы – в чате. Теперь уже сообщают не про то, что дочка поступила в университет, а как вели себя в детском саду внучатые племянники. Все одинаково важно! Знаю, что сегодня в Вятке потеплело и лужи, во Франкфурте-на-Одере автобус опаздывает уже на семь минут (дывись!), а в Стратфорде-на-Эйвоне в сквере проходит демонстрация шекспироведов. Протестуют против плохих переводов. Фотография отличного качества прилагается.

Кто не нашаривает телефон и очки и не смотрит, нет ли нового важного письма в личке, среди ночи, может немедленно плюнуть мне в глаза. Хоть бы и в эсэмэске.

<p>Святая простота</p>