Читаем Механист полностью

Впрочем, пытаться хитрить с провидением — неблагодарнейшее из занятий. Все, что человек, в конце концов совершает, можно оправдать безотказным «значит, так надо было». А рассуждения на тему «как было бы, если бы» всегда носят неопределенно-сослагательный характер.

Механист улыбнулся своим рассуждениям, заработав настороженный взгляд Венедис. Исходя из закономерностей его поведения, логичным было как раз бросить эту затею и отсидеться в каком-нибудь тихом месте. А пробовать обдурить судьбу — значит потащиться по маршруту этой самой Легенды.

— Ты слишком много думаешь, чтобы ответить на простой вопрос, — подтолкнула Венди.

— Пытаюсь прежде отделить правду от вымысла.

— В вымысле бывает намного больше правды, чем нам кажется. Рассказывай.

Пожалуй, Вик определился.

Почти.

То, что произошло с ними утром, эта толком не успевшая начаться стычка в ущелье, позволила Старьевщику доверять своей спутнице. Настолько, насколько он вообще мог кому-нибудь доверять, — минимально. И если мельком слышанная история про Убийцу Драконов его не интересовала совершенно, то Механизм, созданный Палычем, конечно, заслуживал самого пристального внимания. Тем более что учитель отказался воспроизводить в последующем что-либо подобное.

А у Вика имелись соображения на этот счет. Уверенность — Дрей тогда создал единственную и неповторимую Машину Желаний. Утрированно и чересчур пафосно? Ладно — Грандиозный Усилитель Материальных Возможностей Человеческой Мысли. Беда в том, что ни Палычу, ни Вику не удалось бы воспользоваться этим устройством. Разум механистов пребывал в том рациональном мире, где материализоваться могли только знания, но никак не мысли. А Танцующая — когда-то смогла. И у Венедис, наверное, тоже бы что-нибудь получилось.

Одним словом, Венди интересовал Убийца, а Старьевщика — Механизм. Только заострять внимание на таких подробностях не стоило. К тому же находились оба объекта вожделения практически вблизи друг от друга. Если смотреть из-за Каменного Пояса.

— Это далеко на западе, — поделился механист тем, что для начала посчитал достаточным.

— Драконы — умозрительны… — попыталась разъяснить девушка вещи, кажущиеся ей очевидными.

Про существующий, устоявшийся образ дракона, что сохранился с реликтовых времен, — тогда еще изредка встречались последние представители до человеческой цивилизации. В любой религии существуют хвастливые истории о драконоборцах, но динозавры вымерли самостоятельно, и мир давно освоен человеческими расами. Нами, всякими гоблинами и чернокожими.

— …а сейчас это лишь образы, иносказания. Феникс, птица, рвущаяся вверх, Дракон, змей, уползающий вниз. Заметь, птицы — тоже наследие эпохи динозавров. Считается, что и те и другие — древние божественные начала. Духовное и плотское. Повергнуть дракона — восторжествовать духом. Символизм — не более. Я поклоняюсь драконам как космическим силам материального порядка. Но драконов как физических особей не существует.

Вик снисходительно кивнул — ну-ну:

— А кого тогда уничтожает Убийца Драконов?

— По-разному — что-то в себе или существующий порядок, мир, вселенную, Безграничное…

Лишь бы они противились торжеству его духа. Как же у них всегда все невразумительно, у этих якобы ясновидящих. В логичном мире механиста Убийца Драконов, разумеется, убивал драконов. Самых настоящих — закованных в хитиновые панцири чудовищ, а не каких-нибудь змей на курьих лапах.

— Мы есть будем? — Плотское в Старьевщике уверенно повергало рвущееся в небо птичье естество души.

Чтобы переключиться и следовать за ходом мыслей Вика, девушке понадобилась пара секунд. Она даже фыркнула недоуменно:

— Что ты предлагаешь-то?

Еды в рюкзаках за ночь не увеличилось, а голый горный склон еще не сменился даже предтаежным криволесьем, в котором можно было бы поохотиться. Правда, и зверь не дурак, в преддверие зимы уже, скорее всего, откочевал на равнину.

А жрать можно все — даже самые непрезентабельные продукты. Даже не продукты.

В период бродяжничества Вик довольствовался отбросами. А в этих краях, у аборигенов, говорят, имелись в рационе лакомства совсем экзотические. Вик слышал рассказы о местном блюде под названием копальхем. Рецепт был прост — выбранного для приготовления оленя не кормили несколько дней, чтобы у него очистился кишечник. Потом тащили животное на болото, душили, не повреждая шкуру, и закапывали в торфяник. В ближайшую кочку вколачивали рожон из лиственницы и повязывали какой-нибудь цветастой тряпкой. Вечная мерзлота и отсутствие кислорода сильно задерживали процесс гниения, и полуразложившийся труп хранился в таком виде сотни лет. Эти хитроумные кладовки встречались по всей тундре, и любой, кого нужда заставляла попользоваться ничейными консервами, потом обязан был приготовить где-нибудь свой копальхем в ответку. На вид и вкус тухлая оленина была такой же, как и на запах, — не всякому удавалось сдержать блевоту. Но в пищу вроде бы на черный день годилась.