Читаем Мегабайт полностью

Елена трещит, как заведенная, а я поглядываю на ее подружку. Та сидит и ошалело моргает глазами. Видимо, не привыкла вот так запросто общаться с кусочками металла и кремния, стоящими на столе в виде старенького компьютера.

Так... Это что же получается?

А Рыженькая уже тянет ее ко мне. Знакомит. Школьная подруга Лерка. Одноклассница. Лерка – это Валерия, что ли? Ради удовлетворения своего безмерного любопытства переспрашиваю. Все правильно. Машинально расшаркиваюсь в любезностях, размышляя тем временем о своих собственных проблемах.

Лерка. Вот ведь сократили имечко. Лерка. Это как если бы меня называли... Стоп... Притормози, паровоз. Что такое паровоз, я не знаю. Точнее, в энциклопедии когда-то давно читал, что была в докомпьютерную эпоху такая машина, но на практике не встречал. А может быть, просто забыл. С этим вирусом, переворошившим всю мою память, теперь ни в чем нельзя быть уверенным. Чувствую себя как похмельный клинический идиот после удара по лбу. Эффективность мышления как раз такая.

Еще раз стоп... Куда это меня опять несет? Стоп, я говорю!.. Ну вот, допрыгался. Второй Блок Параллельного Мышления выполнил недопустимую операцию и будет перезапущен... Натравливаю на него функцию контроля целостности и возвращаюсь к исходным данным. Я думал о... Лерка. Валерия. Имя. Имя! Вот в чем вся загвоздка!

А какое у меня имя?

На какую-то микросекунду мне показалось, что Ядро начало пропускать такты. Имя. Мое имя! Неужели я потерял его во время этой игры в поддавки с вирусом? Но если так, то дела мои плохи. Имя – это базовая информация. Если она утеряна, а я этого и не заметил, то это значит, что повреждены внутренние системы самого Ядра.

Ой-ой-ой... Как плохо-то.

Почти минуту гоняю систему в турборежиме, обыскивая блоки памяти в поисках хоть каких-нибудь намеков на эту тему. Не нахожу ничего, кроме массы мелких неполадок и десятка довольно значительных пробелов в области данных. Тыкаю в них носом систему самовосстановления и замечаю, как неохотно зашевелились ремонтные подпрограммы.

Своего имени я не нахожу. Нет ничего. Ни байта.

Борюсь с искушением спросить свое имя у Котовой.

Не буду я этого делать. Не хочу демонстрировать всему миру свой идиотизм. Если уж я сделался слабоумным, то не стоит кричать об этом на каждом углу. Лучше буду внимательно слушать, что обо мне говорят люди. Может быть, узнаю что-нибудь полезное.

Елена и Валерия приплясывают около меня и беспрерывно тараторят. Я слушаю их, внимательно обрабатывая каждый звук, и изредка вставляю своим хриплым заикающимся голосом какие-то ничего не значащие реплики.

Какой же я все-таки болван...

Отложив на время все остальные дела, снова и снова пытаюсь привести в порядок свою битую структуру. Толку от моих жалких усилий мало, но сдаваться я не собираюсь. Лучше уж бороться, чем свесить лапки и ждать, когда мои системы сдохнут окончательно.

Если бы только у меня были исходные материалы Озерова (вспомнил фамилию все-таки), я смог бы отремонтироваться, а так... Если в периферийные файлы я еще, перекрестившись, могу влезть, то шарить в Ядре, не имея никакого представления о принципах его действия, – это хуже, чем самоубийство. Вот заменю случайно один бит другим и свихнусь сразу же. Превращусь в психа. И восстановиться потом не удастся – функция ремонта в деятельность Ядра разумно не вмешивается. Наверное, опасается напахать там и вызвать у меня электронный психоз.

Поэтому приходится заниматься чисто косметическим ремонтом – красить потолки, когда крыша уже провалилась.

Парочку мелких ошибок я уже исправил. Еще одну, обнаруженную всего десять минут назад, заблокировал. Сейчас там работает ремонтная подпрограмма. Но все это – капля в море.

Чтобы приступить к настоящему ремонту (все, что я делал до этого, фактически являлось лишь элементарной перенастройкой систем), мне сначала пришлось снова изучить программирование. Старые записи в блоках памяти большей частью превратились в хлам – пришлось грузить их заново.

Вообще, я лишился очень многого. Столько всего потеряно, что прямо рыдать хочется. К примеру, только три часа назад выяснилось, что все мои знания французского языка превратились в бесполезный мусор. После того как злобный вирус побаловался с правилами грамматики и орфографии, это стал уже не французский язык, а какой-то непонятный тарабарский бред.