Перед увольнением меня захотел видеть профессор Туров, близкий знакомый моей мамы, который очень поспособствовал моему трудоустройству в реанимацию. Он никак не мог влиять на мое решение — заявление об уходе подписывать нужно было не у него. Он захотел видеть меня просто так. Когда я вошел в просторный светлый кабинет, он писал. Помню, я подумал еще, что он сейчас, как завуч в школе, начнет томить меня — писать, делая вид, что не замечает моего присутствия, и заставлять мое сердце биться чаще в ожидании неприятного разговора. Но он сразу отложил ручку в сторону и принялся рассматривать меня поверх очков-половинок. Седой, статный, он исцелял одним своим видом. О его компетентности слагали легенды. Своими руками он творил чудеса. Вместе с тем никто никогда не слышал, чтобы он повысил голос или запустил в операционную сестру зажимом. Рассматривал он меня недолго. Наконец, сделав губами что-то вроде пу-пу-пуп, он снял очки и откинулся на спинку кресла.

— Увольняешься?

— Да.

— Будешь готовиться к поступлению?

— Думаю, летом буду поступать

— А чем будешь заниматься целых полгода?

— Меня пригласили работать в фирму.

В 92-м году верхом финансово-карьерных чаяний была работа в коммерческом ларьке. Люди посерьезнее уже гоняли лес и прокат вагонами, но для обычного человека все это было сложно и опасно. В ларек я не хотел, а путь к прокату и лесу лежал через «фирму». В «офисе» этого ООО, расположенного в сыром подвале на улице Владимирской, я желал постичь тайны зарабатывания больших денег. Как именно я зарабатывал, вы уже наверное поняли.

Деньги влекли меня возможностью покупки модной одежды на Сенном рынке и ежедневным приобретением сигарет «Bond». Мой месячный заработок к тому моменту находился на уровне 15–20 медсестринских больничных окладов. О чем я и сообщил профессору. Мое увольнение, видимо, стало неким рубежом, последней соломинкой. Сейчас я понимаю, что видел старый доктор каждый день. Торговать в ларьки уходили не только зеленые медбратья, проработавшие в больнице год-два. Уходил цвет — молодые врачи 30–40 лет, уходили нянечки, «оттянувшие» в больницах по двадцать лет. Заведующие отделениями увольнялись, чтобы «гонять» машины из Германии, отделения в полном составе уходили на рынки «на джинсу» и «кожу». Оставались не лучшие, а те, кто оставался погрязали в пьянстве, разврате или взяточничестве. Или во всем этом сразу. Убогость заполняла больничные коридоры. Горела одна лампочка из трех, больные из лечения получали «соль-сахар» — физраствор и глюкозу, все остальное нужно было покупать самим больным.

Я ерзал на стуле и старался не встречаться глазами с грустными глазами Турова, ожидая только, когда же он меня отпустит. Наконец, он вернул очки на нос и принялся писать. Махнув рукой, Туров молча отпустил меня. Сильно разбив лоб о коммерцию несколько раз подряд, я поступил в институт. Родители вздохнули с облегчением и мама очень быстро, не давая мне времени опомниться, устроила меня работать в «Скорую психиатрическую бригаду», где я и проработал следующие полтора года, пока жизнь моя не изменилась снова.

ДОКТОР БЫКОВАЛОВ

Первый день моей работы на «Скорой психбригаде» ознаменовался рядом происшествий, которые с течением времени превратились из пугающих в забавные. Смена, проведенная вместе с доктором Быковаловым, послужила мне отличным примером поведения в непростой и пугающей ситуации. Это был урок, который я крепко усвоил в самом начале своей недолгой скоропомощной карьеры.

Мало кто из знакомых мне людей так подходит к своей фамилии, как доктор Быковалов. Высокий, лысеющий дядька лет сорока пяти, он в день знакомства показал мне кулак и глубоким прокуренным басом предложил отгадать, что там. Кулак был огромен. Я, ошарашенный таким началом разговора, молча смотрел на веснушки размером с двухкопеечную монету и надеялся, что он не предложит мне, словно сержант новобранцу из американского фильма, подраться с ним. В кулаке оказалась спрятана баночка колы. Доктор ковырнул колечко мизинцем и с удовольствием, в один глоток, выдул баночку. Я молчал.