Читаем Медноголовый полностью

Ниже по течению грохотал поезд, везущий припасы к побережью, где у полуострова горстка южан готовилась противостоять полчищам северян.

Старбак привёл Салли к себе. Он был грешником, а сегодняшняя ночь не располагала к покаянию.

Салли ушла около часа ночи, и Старбак спал один в узкой кровати до того момента, когда за ним пришли. Проснулся он лишь от грохота вышибаемой двери флигеля. В каморке было темно, и Старбак нащупал кобуру, но вынуть револьвер успел лишь к той секунде, когда прогрохотавшие по лестнице сапоги остановились у входа в его комнату. Дверь распахнулась от пинка, свет фонаря ослепил Натаниэля.

— Брось пушку, парень! Ну!

В комнату ввалились люди в форме, с винтовками, увенчанными штыками. Штыки в Ричмонде было позволено примыкать только «ухарям Уиндера», то есть подчинённым главы всей военной полиции генерала Уиндера, и Старбак положил револьвер на пол, прикрыв глаза от света фонаря ладонью.

— Твоя фамилия Старбак? — спросил тот же голос.

— Кто вы такие?

Бойцов был взвод, не меньше.

— Отвечай на вопрос! Твоя фамилия Старбак?

— Да.

— Взять его!

— Эй, одеться-то дайте!

— Шевелись, парни!

Двое служивых стащили Натаниэля с кровати и припёрли к побеленной шелушащейся стене.

— Одеялом его оберните, нечего лошадок пугать его голым задом. Только наручники сперва надень на него, капрал!

Глаза Старбака привыкли, и он рассмотрел отдававшего команды. Капитан, широкоплечий, с тёмно-русой бородой.

— Какого чёрта… — начал было Старбак, когда капрал надел ему наручники, но один из солдат ловким тычком вышиб из арестанта дыхание.

— Молчать! — рявкнул капитан, — Обыскать здесь всё, тщательно обыскать! Бутылку я приберу, это явно улика. И вот ту бутылку, Перкинс, давай сюда. Все бумаги собрать до последнего листка, под твою ответственность, сержант!

Положив обе бутылки виски в объёмистые карманы, капитан вышел. Старбака, скованного и запелёнутого в одеяло, потащили следом, через весь флигель и на Шестую улицу, где стоял чёрный рыдван, запряжённый четвёркой лошадей. Моросило, и в свете газовых фонарей у морд коней клубились облачка пара. Часы на церкви пробили четыре утра. В основном здании раскрылось окно, и какая-то женщина осведомилась:

— Что происходит?

Уж не Салли ли, подумал с надеждой Натаниэль.

— Ничего, мэм! Спите! — крикнул капитан.

Старбака впихнули в карету, капитан и трое солдат забрались следом. Остальные, по всей вероятности, остались обыскивать жильё арестованного.

— Куда вы меня везёте? — спросил Старбак после того, как экипаж со скрипом двинулся с места.

— Вы арестованы военной полицией. — официальным тоном просветил его капитан, — Пасть раскрывать только если с тобой разговаривают, понял?

— Ты же со мной разговариваешь, правильно? — хамски уточнил Старбак, — Поэтому повторяю вопрос: куда везёте-то?

В рыдване было темно, и Старбак не увидел кулака, врезавшегося ему между глаз. Затылок больно стукнулся о стену, брызнули слёзы.

— Заткнись, янки.

Длилась поездка недолго. Проехав меньше километра, карета резко свернула, взвизгнув окованными колёсами по мостовой, и остановилась. Дверца раскрылась, и Старбак очутился перед освещёнными факелами воротами Лампкенской тюрьмы, также известной, как «замок Годвин».

— Шевели мослами! — гаркнул сзади капитан, и арестанта протащили через калитку внутрь.

— В четырнадцатую его. — кивнул куда-то вбок тюремщик при виде нового узника.

Натаниэля пинками и тычками прогнали под кирпичной аркой по коридору, выложенному каменными плитами до крепкой деревянной двери с прокрашенными по трафарету цифрами «14». Страж открыл замок, и капрал, сняв со Старбака наручники, толкнул его внутрь.

— Обживайся, янки! — крикнул тюремщик.

Из обстановки в камере имелись деревянная кровать, железная лохань и на полу — лужа. Воняло дерьмом.

— Гадить в бадью, дрыхнуть на кровати, но, если хочешь, можешь и наоборот. — хохотнул надзиратель, захлопывая тяжёлую створку.

Грохот эхом отдался под потолком. Воцарилась темнота. Старбак повалился на кровать и, пытаясь согреться, свернулся клубком.

Ему выдали грубые серые штаны и пару башмаков. Завтрак состоял из кружки воды и краюхи чёрствого хлеба. Городские часы пробили девять, когда в камеру явились двое конвоиров. Ему приказали сесть на койку и вытянуть ноги, которые сковали ножными кандалами.

— Привыкай, янки. Будешь в них щеголять, пока отсюда не выйдешь, — ухмыльнулся один из конвоиров, — Ну, или пока тебя не того…

Он высунул язык и свесил набок голову, изображая повешенного.

— Вставай. — сказал второй, — Двигай.

Старбака вывели в коридор. Кандалы укорачивали шаг и делали походку шаркающей, но конвоиры его не понукали, очевидно, давно привыкнув к медленному передвижению скованных арестантов. Тюремный двор воскресил в памяти Старбака читанные когда-то мрачные истории о средневековых камерах пыток. Со стен свешивались цепи, а посреди двора красовалась доска, ребром установленная на козлах. Наказываемого садили на доску верхом, так что ноги свешивались по бокам, а ребро планки глубоко врезалось в промежность.