Читаем Меч Вайу полностью

– Сейчас позавтракаем… Тебе хорошо подкрепиться – первое дело. Да ты сядь… Ноги еще, поди, дрожат? Ничего, дело на поправку идет. Как твое имя? Тимн? Это тебя Хромуша разыскал. И меня привел. Смешно? Говорить он, конечно, не умеет. Из-за тебя мы едва не рассорились: за рубаху зубами вцепился и тащит, мурлыча: мол, до чего же ты несообразительный, пошли, зря не потревожу. Вот так-то…

Тимн, полулежа на камышовой подстилке и ощущая в израненном теле благостное состояние покоя и умиротворенности, с удовольствием прислушивался к неторопливой, журчащей весенним половодьем, речи своего спасителя. Благодарность переполняла кузнеца, но непривычный к бурному проявлению чувств, он только смущенно покрякивал и весело улыбался в ответ на добродушные шутки старика, чей единственный глаз излучал тепло и ласку. Сильный и чистый голос старика убаюкивал и в то же время пробуждал новые силы; железные мышцы кузнеца трепетали, словно стволы молодого осинника под напором весеннего ветра. Наконец голос старика стал тише, и его тощая высокая фигура, окутанная дымом костра, постепенно растворилась в первых лучах восходящего солнца. Тимн, уронив голову на хрустящий камыш, задремал…

Проснулся он к полудню. Тело, все еще во власти крепкого сна, было вялым и непослушным, но кровь струилась по жилам, все убыстряя свой бесконечный бег, и сердце стучало сильно и часто.

– Вставай, вставай, лежебока! – старик протягивал Тимну глубокую миску с горячей похлебкой. – На, поешь…

Только теперь кузнец почувствовал, как сильно он проголодался. Миска опустела в один миг, и старик, посмеиваясь, опять наполнил ее до краев. Лишь третья порция похлебки и большой кусок мяса насытили кузнеца. В завершение обеда старик подал ему небольшую чашу с темно- коричневым напитком.

– А это лекарство. На вкус препротивное, – поморщился он, – но пить нужно. Ты особо не смакуй…

Лекарство было и впрямь не мед, но Тимн мужественно проглотил тягучую горечь; она огнем обожгла желудок и прокатилась по телу.

– У-у-ух… – замахал он руками; вонючий и горький настой даже слезу вышиб.

– Запей, – плеснул старик в чашу кислого козьего молока. – Ничего, потерпи. Нужно рану очистить и кровь взбодрить – ты ее много потерял. А это возьми на память, – протянул почерневший от запекшейся крови наконечник стрелы. – Хорошо, что не отравленная; но глубоко сидела…

Вдруг, кинув взгляд за спину Тимна, резко и повелительно приказал:

– Сиди и не двигайся! Не оборачивайся!

И засвистел тонко, тягуче. Затем быстро вскочил на ноги и куда-то ушел. Через некоторое время старик возвратился и слегка виноватым голосом сказал:

– Ты уж не обижайся на меня. Это были… мои подопечные. Тебе пока не нужно их видеть. Вот окрепнешь, тогда… И главное – ничего не бойся. Но без меня никуда не ходи, будь около шалаша.

А мне нужно сети проверить. Я скоро вернусь…

Уже больше недели жил Тимн у старика. Рана затягивалась быстро, но сказывалась потеря крови – иногда не хватало сил пройти десяток шагов по тропинке: в глазах темнело, сердце колотилось в груди, словно маленький молоточек о наковальню, быстро и гулко; обильный пот крупными каплями орошал лоб, поташнивало. Старик поил его своими снадобьями по три-четыре раза на день, втирал в тело какие-то мази, заставлял дышать приторным паром отваров, но слабость не оставляла тело кузнеца. Временами им овладевало полное безразличие, и он днями лежал в шалаше. Тимн отказывался от пищи, и даже заставить его пить целебные настои старику стоило большого труда.

Старик подолгу сидел рядом, внимательно наблюдая за ним, но попыток вывести его из этого состояния не делал; то ли не мог, то ли не находил нужным.

Как-то под вечер он куда-то исчез и возвратился, когда солнце скрылось за горизонтом. Тимн, завидев его, невольно вздрогнул: одежда старика – длиннополый кафтан, сшитый из беличьих шкурок, и кожаные шаровары – была подпоясана змеиной шкурой, а лицо разрисовано белой и красной красками. На голову старик водрузил ярко начищенный бронзовый обруч; к нему крепились козьи рога, окрашенные в черный цвет.

Не говоря ни слова, старик подбросил в костер дров и несколько пучков сухой травы. Затем подошел к Тимну, раздел донага, подвел к костру и усадил на плоский камень. Тимн, вялый и послушный его воле, сидел безучастный ко всему: мимолетное возбуждение, вызванное странным нарядом старика, прошло, и тупое равнодушие снова овладело им. Тем временем старик, бормоча заклинания, поставил на костер большой глиняный горшок, налил в него воды и бросил несколько горстей желтого порошка; бурое облако окутало горшок, на миг притушив яркие языки пламени.

Жалобно заблеял черный козел, которого старик принес в жертву богам; отхлебнув глоток его крови из небольшой жертвенной чаши, старик дал выпить Тимну. Затем, макнув пальцы в кровь, он провел несколько полос на лбу и щеках кузнеца.

– Прими мою жертву, могущественная Апи! – голос старика взметнулся ввысь, к первым звездам. – Ты, матерь всего живого, будь милостива к своим детям…