Читаем Мазарини полностью

В 1955 году на международном конгрессе в Риме два маститых ученых мужа — немец Хартунг и француз Ролан Мунье — впервые убедительно показали, что следует серьезно анализировать привычное клише «абсолютная монархия» и — главное — отделить его от понятия «деспотизм» или от обычной тирании (турецкой, например). Истинный смысл понятия — умеренная, ограниченная монархия: во Франции ее ограничивала «собственная конституция», которая не являлась записанным текстом (первый письменный вариант появился в 1791 году), а была набором обычаев, привычек, сводом «фундаментальных законов» (юристы яростно сражались по вопросу об их количестве). В действительности, все сводилось к передаче королевской власти (преимущественно по мужской линии), к неприкосновенности королевского владения (но она нарушалась), к соблюдению священной клятвы, приносимой в момент коронования, то есть к уважению религиозного закона и «свободы» (нонсервитута) подданных. Однако абсолютизм, по мнению некоторых историков-упрощенцев, есть право командовать, не будучи никем и ничем ограниченным, и требовать беспрекословного повиновения. Ах, если бы все так и случилось!.. Увы, три или четыре серьезных препятствия мешали плавному функционированию замечательной системы. Сначала закон короля — какую бы форму он ни имел (от обширных «ордонансов» до четких «постановлений Совета») — был всего лишь одним в ряду других законов. В 1643 году каноническое право все еще распространялось на многочисленных клерков и управляло практически всем брачным законодательством; по-прежнему существовали многочисленные общие и местные постановления: их лучше всего знали и потому чаще всего применяли. Королевскому закону было не так-то легко добраться до своих подданных: сначала Дюжина местных парламентов должна была дать Указания занести его в реестры (зарегистрировать), снабдив «почтительными замечаниями» (попросту говоря — ремарками); затем текст следовало напечатать, опубликовать, по крайней мере, в городах и больших деревнях, а потом кюре должен был прочесть его или коротко изложить (если священник о нем вспоминал) после проповеди и мессы. Ни один этап не осуществлялся быстро: новости доставлялись со скоростью галопа почтовой лошади; члены местных парламентов действовали неторопливо, причем зачастую умышленно, особенно если им казалось, что правительство ослабевает (а так ведь всегда происходит в эпоху регентства)… Легко вообразить, что доходило до ушей изумленных и не слишком внимательно слушавших крестьян. В тех случаях, когда королевские указы носили финансовый характер, хитрость смешивалась с привычной пассивностью и медлительностью чиновников… Неудивительно, что даже после войны 1635 года Ришелье не удавалось собирать все налоги, о которых он распоряжался: очень часто герцог получал гораздо меньше.

Конечно, абсолютизм был принципом в понимании эпохи и идеалом, к которому следовало стремиться, как к послушанию, добродетели, не свойственной французам. Остановимся пока на такой констатации и вернемся в последний раз к рассмотрению глубинной сущности большого королевства — его делению на провинции.

Ролан Мунье, серьезный историк-традиционалист, изучающий институты власти, с уверенностью восклицал: «Провинции — это территории, характеризующиеся общей культурой, комплексом привычек, обычаев, традиций, привилегий, выражающих моральную сущность и общие интересы; у них свои политические органы, позволяющие формировать и выражать общую волю».