Читаем Материк полностью

— И почему все мне попадает? — у кого-то спросил дядя Леня и слабо улыбнулся: — Ишь ты, ровно быка, махом ссадил…

— А ты ухи-то не подставляй! — огрызнулся дядя Петя. — Развесил и стоишь! Видал, какого ухаря прислали? Он вам живо все висячее-то поотрубает!

— Дядь Лень! Я нечаянно! — чуть не плача, заговорил я. — Я же не хотел! Дядь Петь?..

— За нечаянно бьют отчаянно, — отрубил мой кузнец. — Ты понарошке всех нас поубиваешь, искалечишь, лешак. Сила есть, ума не надо… Не, парень, мы кровушку проливать не хотим.

— В голове-то шуми-ит, — как-то радостно протянул дядя Леня.

— Как не шумит — шумит, конечно, — согласился мой кузнец. — Надо наркозу принять, мужики, а то Ленька помрет еще. Ну-ка, дуй в магазин, раз человека чуть не убил. Одна нога здесь — другая там!

Я скинул фартук, натянул фуфайку и бросился к двери.

— Деньги-то возьми! — вслед сказал пострадавший.

— У меня есть!

Когда я вернулся с «наркозом», мужики уже расположились на верстаке, разложили свои припасы, сполоснули стаканы и ждали. Только Боря сидел за сверлильным станком и ел сало с хлебом. Вино разлили в три стакана, после чего дядя Миша взял свой и подался к себе в угол. На его горне грелась кастрюля с борщом. Кузнецы выпили и взялись за еду.

— А ты пока только закусывай, — сказал мне дядя Петя. — Выпивать тебе рановато. Верно, Леонид?

Дядя Леня бережно потрогал раненое ухо и согласно кивнул. Я достал свою сумку с обедом, выложил его в общую кучу на верстак и стал закусывать. Дядя Миша ел в своем углу, поставив кастрюлю на колени под брезентовым фартуком, раздувая черные щеки, дул на горячий борщ и громко швыркал. В другом углу, за станком, обедал Боря, и весь его обед состоял из огромного шмата сала и куска хлеба величиной с ладонь. Потом я узнал, почему так не по-компанейски обедали в кузне: Борю не принимали за общий стол, поскольку он приносил только сало о хлебом, а дядя Миша сам не хотел, потому как таскал с собой судки с первым, вторым и третьим. Пока мы обедали, я узнал, что дядя Леня и дядя Миша когда-то были молотобойцами у Рудмина и от него, как от дерева-матки, вышли в кузнецы. Потому их горны стоят по ранжиру. Они всяк в свое время отстояли на моем месте, отмахали кувалдами, а теперь только молоточками постукивают, куда бить и с какой силой — показывают. Я же еще этого кузнечного языка не понимал…

— Эх, душа чего-то просит! — вздохнул дядя Петя и покрутил в руках пустую бутылку. — Прямо не могу, мужики, разрывается и просит…

— Может, еще пошлем? — дядя Леня кивнул на меня. — Слабоват наркоз-то, помру…

— Не-е, я же о чем тебе толкую? — поморщился мой кузнец — я на всякий случай потянулся за фуфайкой. — Гляди: бутылка-то какая? Ведь, стерва, стекляшка, двенадцать копеек стоит, а красивая! Их же мильенами дуют, а все равно красивая…

— Она красивая, когда полная, — деловито заметил дядя Миша и спрятал судки. — А когда пустая — то пустая.

— Иди ты… — отмахнулся мой кузнец. — Ты погляди: плечики у нее, горлышко и вся светится! Гляди! А тоненькая какая, господи, нажми — лопнет, но попробуй-ка нажми!

Я зашел со спины дяди Пети и посмотрел на бутылку сквозь свет. Показалось, и впрямь бутылка какая-то особенная: изящная, хрупкая на вид, с тонкой, плавной линией.

— Вот зараза! — восхищенно ругался дядя Петя. — Это подумать надо — мильенами! И не вручную ведь дуют — машинами! Машинами дуют, а?!

Боря неожиданно вывалился из-за станка и, схватив кувалду, встал к наковальне. Кузнецы тоже немедленно бросились к горнам, начали расшевеливать и раздувать затухающий огонь — только мой кузнец все еще стоял у окна и любовался на бутылку. Я оглянулся: на пороге стоял Иван Трофимович.

— Эх, седни чего-то настроение лирическое! — вздохнул дядя Петя и тоже обернулся.

— Говоришь, машинами дуют? — подозрительно спросил начальник цеха. — А ты, Рудмин, сколько уже машин выдул?

Мой кузнец выкатил глаза, округлил рот и, пряча бутылку, шмыгнул к горну.

— Опять пили? — спросил Иван Трофимович и заскрипел сапогами. — Рудмин? Тебя спрашиваю!

Дядя Петя ткнул рычаг поддува, выпустив облако золы из горна, и, почему-то встав на четвереньки, полез под него в пыльный, черный, замусоренный угол.

— Ты куда, Рудмин? — прикрикнул начальник цеха. — А ну, вылазь!

— Тут железка, — отозвался мой кузнец, поднимая пыль. — Железка, говорю, завалилась…

— Ясно! — отрубил Иван Трофимович. — Если у тебя лирическое настроение, значит, пили. А ну, покажи бутылку!

Кузнецы усиленно что-то выстукивали, копошились и гремели железом. Начальник цеха увидел разбитое окно, потом и кровь на ухе дяди Лени.

— Вы что, подрались?

— Железка отскочила, — тихо улыбнувшись, проронил дядя Леня, — рубили, и отскочила…

— Рудмин! Ты мне коллектив не разлагай! — сурово сказал Иван Трофимович, заглядывая под горн. — Выгоню к чертовой матери!

— Чего его разлагать? — пробубнил мой кузнец из-под горна. — Он же не баба, коллектив-то…

Начальник цеха подошел ко мне, заглянул в лицо, и я увидел себя в его железных очках.

— Михаил! Почему у тебя в бригаде опять пьянка? — не оборачиваясь к дяде Мише, спросил он. — Ты почему за коллективом не следишь?