– В некоторых ваших недавних полотнах бросается в глаза красный цвет…

– Когда я болел, я потерял много крови. И Клод Бернар, увидев мои работы – тревожные, напряженные, экспрессионистские, – сказал: «Значит, это ваш красный период».

– Одна из картин называется «Евразия». Это, надо полагать, про Россию?

– Естественно, хотя я не поклонник евразийства. Я уже говорил, что считаю себя почвенником, а не западником и не славянофилом.

– Вам важнее признание в России или на Западе?

– Конечно, в России. Но мы давно смирились с тем, что дома никому не нужны.

[http://www.sovsekretno.ru/2003/10/25.html]

«Я ДАВНО УЕХАЛ В СЕБЯ»

Эдуард Штейнберг в треугольнике Москва–Париж–Таруса

Классики искусства представляются замкнутыми бородатыми анахоретами. Более открытого человека, чем художник Эдуард Штейнберг, сложно себе представить. Сын поэта Аркадия Штейнберга, он разговаривает на равных с философом и столяром. Радушный хозяин, он подливает обоим горилки и угощает яблоками из собственного тарусского сада. Штейнберг – музейный художник, с ним работает один из лучших галерейщиков Франции, Клод Бернар. В этом году пройдет его большая ретроспективная выставка в Русском музее и Третьяковке. Казалось бы, символика работ Штейнберга не адресована к жизненной конкретности. Но если Малевич трактовал «Черный квадрат» как новый тип иконы, то Штейнберг в своих кругах, крестах, сферах создает новые формы зрительного обозначения явлений жизни. Вот уже 15 лет Штейнберг живет между Парижем и Тарусой, на манер Ивана Сергеевича Тургенева. Но Штейнберг не охотник – рыбак.

– Эдуард Аркадьевич, для вас Таруса – родина?

– Конечно, Таруса для меня – родина. Я, правда, не здесь родился, но мой брат родился здесь, дочка моя родилась, зачали меня здесь и привезли маленьким. Я жил здесь постоянно и сейчас по полгода живу. И с детства ходил в Дом пионеров, учился рисованию. Потом работал там же истопником.

– Ваш отец, поэт и переводчик Аркадий Штейнберг, переехал в Москву из Одессы, как и многие талантливые люди, составившие цвет «южнорусской школы».

– Таруса, через Цветаеву, имела определенную притягательность какую-то. И все сюда тянулись, хотя ни дорог, ничего не было. А так как папа рыбак, он ахнул от этой Оки и стал строить дом. Потом он привез сюда своего приятеля, поэта Стийенского, югослава, который на него донос написал. Однажды папа поехал в Москву за продуктами, там его и забрали. И мама осталась с двумя детьми. Когда он вернулся, дом не отдали. А строил этот дом мой русский дедушка. Потому что отец в этом плане беспомощным был. Он мог много рассуждать, много и хорошо говорил, но, когда касалось дел, оказывался беспомощным человеком. Так что учительствовать хорошо, но надо и дело поднять как-то! Он был почвенник по натуре, настоящий аристократ. Он не был интеллигентом, мог абсолютно спокойно общаться и с простыми людьми, и со знатными. И в этом я у него многому научился. У нас за столом сидели и дворник, и Тарковский. Не каждый ведь так за стол посадит. В этом плане, конечно, лагерь ему много дал.

– Ваш отец Аркадий Штейнберг притягивал к себе очень многих. Друзья и ученики вспоминают его многочисленные таланты, в том числе и бытовые.

– Это все мифология. За грибами он вообще не ходил и никакого занятия по Мичурину терпеть не мог. Когда он садился стихи писать или переводить, то неделями сидел за столом, потому что качественно и ответственно подходил к работе. Он любил говорить, был оратором. И он способен был слушать других. Этим притягивал к себе людей. Он не был атеистом. Года за три до смерти он стал поклонником Льва Шестова и очень ругал Ильина за его книгу «Сопротивление злу силою». И мы с ним очень спорили, ведь в современном мире зло – реальность. Это не мода была, а жизнь его. Да и умер он в лодке не случайно, символично.

– Одним из главных событий «оттепели» стало появление альманаха «Тарусские страницы».

– Конечно, я понимал, что это кусок истории, но все-таки то была литература среднего класса. Хотя «Тарусские страницы», конечно, открыли много молодых.

– К Паустовскому действительно, как к Толстому, ездили?

– Я сам видел это. И звал их «ходоками». Говорил: «Великий писатель земли Русской, к вам ходоки приехали!» Спрашивали совета, как жить, – истинная правда! Девушки, мальчики. Создали культ. Но он честный писатель, его Бунин заметил. «Кара-Бугаз» 30-х годов у него хорошая вещь, хотя, конечно, он не Платонов. К нему приезжала Лидия Дилекторская, любимая модель Матисса, американцы какие-то. Беседка его так и стоит. Галя, дочь, поддерживает все, как было при жизни старика. Он очень добрый человек был, всем помогал. Но кота его шлепнули на крыше, когда животных отстреливали. Тут в Тарусе такие нравы! А когда его хоронили, все было оцеплено гэбэшниками – что-то невероятное было.

– Надежда Яковлевна Мандельштам тоже жила здесь.