Читаем Материалы биографии полностью

Сейчас в Париже появилось много польских художников. Они лучше суетятся, они «грамотней» и быстро добиваются успеха.

Мое лето получилось рядовым. 10 дней жил в стране дураков, в русском лагере «Орел», где чуть не превратился в черепаху. Потом работал в открытом сарае на юге, где намазал 6 больших картин с чертями, баранами и голыми бабами вверх ногами. На днях выставлю их в «арт-клош», среди клошаров и бедноты. Старик, это смешно, но это так! Есть надежда, что опытный, известный перехватчик идей, слямзает что-то и выдаст за свое в более доходном месте. Поневоле подумаешь, что попал не на «запад», а в «западню»!

Жду той счастливой минуты, когда судьба позовет в отчий край. Хочу жить на сеновале, косить траву и смотреть на лягушек.

Денег мне не дают!

Старик, обнимаю тебя и Галю. Друзьям низкий поклон.

22

Здравствуй, Борода!

Получил твое грустное письмо. Что же делать? Что мудрость нашего возраста и состоит в том, что делать-то нечего, а только уподобиться персонажам Франца Кафки или Николая Гоголя. Сидит под кроватью Акакий Акакиевич и молодец, а уж когда осмелится вылезти – то и получается «шинелька-то моя того…». Жизнь похожа на хорошую литературу – только вот где силы взять или брать? И все-таки мы свидетели истории. «Работай, работай, ты будешь уродским горбом». Я, старик, человек 19 века. Хотелось бы знать твое мнение о выставке Ильи, Как говорил Пикассо, искусство рождается вопреки социальным свободам, и русские это хорошо доказали 20-му веку. На этот счет я никогда не сомневался.

Все лето лил дождь, была сплошная вода, рыбалка плохая, но я выудил серию работ, начатых, правда, в 1982 году. Это как бы большая картина (или серия) деревенских портретов и географическое место их жизни. Знаешь, мне кажется, эта серия рождена моей жизнью и жизнью – образов людей. Причем с точностью наименований их. Русская тема, старик. И что из этого получится, я не знаю. (Кладбище?)

Посетил меня «легендарный Бернар», наговорил кучу комплиментов, но, увы, для реализации их нужно разрешение от организации (где я не состою), и не только дело в этом. Я каждый день сталкиваюсь с абсурдом, а в этом и заключено крылатое выражение – «что пошло, то и пошло». Я не избалован комплиментами в свой адрес, но от Бернара было их услышать приятная неожиданность. Правда, каталоги его галереи пахнут элементарной коммерцией. Он мне сказал, что в Париже нет художников; на что я назвал русских, живущих на Западе, секретарь его тут же все записывала. Одетый элегантно (он мне понравился), похожий на человека из средних веков, он посетил не только меня, и, по его словам, у него впечатление очень хорошее от русских. Вообще обольщаться не стоит – но я верю в русские судьбы. Арт-клош (не знаю, как написать, прости).

В марте мне будет 49 лет – это много, старый. А все еще считают молодым художником – молодой черепахой. Что касается Гарика и его галереи, то ему надо ограничиться самоварами. Что за пошлость он показывает. Он бегун на короткую дистанцию из провинциального города Парижа. Я его никак не увижу в Москве, а то так бы ему и сказал, если бы он спросил мое мнение. Но буржуям на мнение художников всегда наплевать. Не впадай в уныние, старик, ты можешь работать, а ведь это самое главное. И главное понять, что работа художника – это и есть западня. Можно смеяться и даже нужно, работой сопротивляться смерти, радоваться удачам, но нельзя забывать Спасителя.

Целую тебя, старина. Поклон твоим близким и арт-клош, тем, кто меня помнит.

Сплетня. Появилась в Москве «скифская женщина» Сдельникова. Курила дорогие западные сигареты и ругала страну (где она живет) – причем еще получает пособие. Русская Маша съела в Стокгольме кашу и объелась маслица. Мания величия, вот где кошка зарыта, старик.

23

Дорогой Валя.

Рад зреть твою бороду, часть твоей картины и шляпу. Милое фото сделал Виталий, окрашенное Москвой и Парижем. Как много и как быстро пролетают годы с вашего отъезда, и «у нас в кармане вечность» кто-то говорит, и, увы, мой друг, жизнь одна, а терпимости всегда не хватает.

Терпимость залог стиля художника, а стиль – его жизнь и время. К сожалению, все бывает наоборот, и нарождаются склоки, заполняющие все пространство, как паутина. Ведь пространство достойно другой судьбы. Искусство, претендующее на роль учителя, а это свойственно нашему 20 веку, хочет получить деньги за учительство. Все это похоже на театр абсурда. Великий Малевич тоже не убегал от учительства. Через 50 лет его творчество получает достойную оценку, но не народа, как он этого хотел, а все тех же элитарных чудаков и буржуев, оценивших его коммерчески. Это ведь тоже абсурд. Ведь Малевич – это не только язык супрематизма, а трагедия русской истории с церковным расколом, марксистским учением и безумием дворянского класса. Все кончается революцией и зарождением «нового класса». Язык супрематизма – это прежде всего культовый язык. Культ не однозначный, а способный окрашиваться в разнообразную художественную плоть.