Читаем Материалы биографии полностью

31-е, вторник. Я пришла в 12 часов. Он читал газеты и сидел в халате с голыми ногами. Я увидела, какие же они стали не тонкие, а тощие. Он сказал, что спал нормально, но с утра у него все время лезет мокрота, что он очень от этого устал, и отказался пить принесенный мной в термосе бульон и есть утиный паштет. Съел немного баклажанной икры, мною протертый киви, а позднее выпил гранатовый сок. Сказал, что хочет лечь. Мы вызвали инфермьера, его положили, дали ему кислород. Пришел Жиль, рассказал о своей поездке в Довиль, про игорные дома, которые он там видел, будучи просто любопытным, про красоту пустынных пляжей, и я вспомнила про себя фильм Висконти «Смерть в Венеции», про пожилых людей, которые целые дни проводят у игорных автоматов, про игру в покер и огромные выигрыши на телевидении и, наконец, про Федора Михайловича Достоевского, о страсти которого к игре Жиль ничего не знал. Затем Жиль пошел купить обещанные мне банки кока-колы для Эдика, так как мне их тяжело носить. Эдик снова вернулся к теме своего ухода и конца. Он сказал, что он согласился поехать в Париж только из-за меня, потому что он понимал, что я уже больше не выдержу. А я сказала, что я увозила его в Париж, потому что я понимала, что никакой помощи, чтобы его спасти, у меня не будет – ни от врачей, ни от людей, так называемых тарусских обитателей. Но он продолжил этот сюжет, что он хотел и думал умереть в Тарусе. Но потом последовали некоторые процедуры, он устал и захотел заснуть, тем более что я сказала, что около четырех к нему придет Филипп де Сурмен. Он поспал, Филипп пришел, Эдик сидел уже на кресле, но очень сильно продолжал отхаркиваться. Хотя они обсуждали с ним многие вопросы теперешней украинской политики, так как последняя должность Филиппа, прежде чем уйти на пенсию, была должность посла на Украине. Он был знаком с Тимошенко, которая сейчас находится в заключении и, кажется, тоже тяжело больна. Поговорили о предстоящей манифестации в Москве. Филипп и я поняли, что Эдик очень устал, и кашель с мокротой его не оставлял, и мы сказали, что пойдем восвояси. Эдик сказал, что это правильно, а он еще посидит в кресле, ибо ему сидя легче справиться с его проблемой, чем лежа. Мы вышли за дверь, и Филипп опять был поражен, как это человек, так страдающий, имеет такую светлую голову. Буду молиться, что будет с ним завтра. К нему с утра направятся Саша Аккерман и Жиль для работы, а Клод Бернар к часу дня.

1 февраля. Сегодня утром к Эдику пришли Жиль и Саша Аккерман. Мы решили попытаться записать воспоминания Эдика о Париже за двадцать лет. Саша будет вести беседу, а Жиль записывать этот разговор. Когда я пришла в больницу, разговор был окончен, Эдик сидел уставший, у него плохо отходила мокрота. Он почти ничего не хотел есть. Выпил немного бульона, две или три ложки моих креветок, протертых через миксер, и протертое манго и сказал, что больше есть и пить боится, так как у него может усилиться этот страшный кашель. Мы сидели и ждали Клода. Я ему рассказала о последних звонках и событиях. А Эдик мне несколько раз повторял одну и ту же фразу, что его интересует, где он будет умирать. Умирать в больнице он не хочет и надеется на возвращение в Тарусу. Меня сегодня порадовал тот факт, что он на своих тоненьких ногах под руки прошествовал к туалету. Сейчас главная задача – попытаться снова поговорить с врачом о его питании, потому что при улучшении питания он явно сможет немного ходить. У него появилось больше сил. Говорили о том, что, видимо, нужно все картины из Германии перевезти в Россию и надежды на фонд надо оставить. Он несколько раз сказал, что не знает, как я смогу жить без него, но надеется, что я не останусь без куска хлеба. Я ответила, что единственная цель – это устроить картины в музей, а потом я могу со спокойной душой уйти на покой. К четырем часам он устал сидеть и попросил, чтобы его положили в кровать. Все обустроив, я ушла от него с жуткой тоской. Действительно, нужно все передать в руки Божии, и Он обустроит все, как и положено Эдику по его судьбе, а он действительно человек судьбы, и никуда он от нее не уйдет. Вернувшись домой, я застала на автоответчике голос Ксении Кривошеиной. Она и Никита обеспокоены состоянием Эдика. Вдруг на самом конце нашей жизни начинают возникать голоса, сердечно озабоченные, от друзей юности, с которыми не общались десятилетия. Среди них и Толя и Ира Хазановы – свидетели при регистрации нашего брака. В часов шесть вечера позвонил в дверь Жиль и позвал меня к себе прослушать записанный голос Эдика. Эта замечательная запись взволновала меня до бесконечности. Молодец Жиль, он дал идею мне записывать Эдика. Этот голос станет центральным текстом задуманной мной монографии. Даже если эта запись будет единственной, она неповторима по своей напряженности и подлинности.