Эдик, который тогда уже был тяжело болен, тем не менее не переставал курить и просить у посетителей сигарет. Он часто рассказывал о своей скудной жизни в Тарусе в 1950-х, о том, как в голодные годы они питались рыболовством и грибами. И сейчас Эдик любил съездить со своими гостями в лес за грибами. Он собирал грибы с большой страстью и знал самые грибные места. Когда я видел, как Эдик общался с жителями Тарусы, как ему была близка природа и как он ухаживал за бездомной собакой Угольком, я понял, что в этом мире он был «своим» человеком и что фотография с мужиками из деревни Погорелки органично связана с его жизнью. Не могу представить себе другого места для его могилы, чем на тарусском кладбище. Мне представляется, что две стороны творчества Эдика, светлое вдохновение абстракции и темно-охристые тона деревенских мотивов, сливаются именно в его «Деревенском цикле».

ЭДИКУ…

Дорогой Эд!

Уже несколько лет тебя нет ЗДЕСЬ, где мы все еще на ходу или возле выхода и где память удерживает лишь немногие, но самые яркие и сильные впечатления бренного, прожитого и пережитого. Пишу тебе ТУДА в странном своем состоянии души, но в совершенной уверенности, что обязательно увидишь или услышишь и, как когда-то, недавно, и теперь уже давно, обязательно встретишь и меня своим лукавым и добродушным: «…Покури, старичок!»

Несколько камерных твоих работ удивительным образом охраняют мой зыбкий покой в домашнем уюте, умиротворяют мою истерзанную память и согревают наши с Катей и Дашей души. Но вот почти сразу возникают вслед и надолго задерживаются в памяти знаковые строфы твоего нынешнего соседа Иосифа, мистически соединяясь ЗДЕСЬ с пространством, с масштабом и с бездонной глубиной живописных собраний, опусов и полотен российского художника Эдуарда Штейнберга…

ДРУГ

Вот эта картина всегда стоит у меня перед глазами:

Слева написано название деревни, в которой Эдик вырос, – Таруса. Справа название города, в котором он умер, – Париж. Символика.

Именно так можно назвать то впечатление, которое производили на меня картины Эдика, – они наполнены символами. Он употреблял и христианский символ креста, и символы природы – солнце и, в особенности, луну. Ну и, конечно, есть у него и загадочные символы, которые появляются даже в абсолютно абстрактных картинах из серии «Метагеометрии».

Что же за жизнь образовывалась между этими двумя полюсами, между Тарусой и Парижем?

Когда я в первый раз навестил Эдика в Париже, он рассказывал мне восторженно о своей родине, о Тарусе и Москве, и особенно о тамошней природе, о деревнях, о реке Оке.

Почему же человек, так глубоко привязанный к своей земле, решил переехать в Париж, бросить родину?

На мой взгляд, парижская жизнь Эдика никогда не являлась эмиграцией, как об этом неправильно писали и думали некоторые люди. Он наслаждался жизнью в этом мегаполисе и культурном центре Европы. У него было безошибочное чутье в оценке тенденций развития во всех областях искусства. Он интересовался политикой родной страны так же, как и той, в которой жил, и внимательно следил за актуальными мировыми событиями. С ним можно было с легкостью обсуждать сложные политические вопросы.