Во время празднования его пятидесятилетнего юбилея с друзьями-художниками в одном из тостов была речь о «комнате без окон, без дверей», в которой они вместе провели четверть столетия. Горбачeвская политика гласности принесла с собой совершенно неожиданные свободы. Новая «открытость» партийного государства сняла запреты с искусства и литературы. Пришел конец бойкоту нонкоформистов закупочными и выставочными комиссиями официального Союза художников. Однако новые условия международного художественного рынка вызвали и появление в качестве конкурентов до тех пор неизвестных молодых художников и трещины в дружбе среди нонконформистов из-за ревности и зависти.

Когда я как-то позже спросил Штейнберга, что принесла ему Франция, он коротко ответил: «Я мог наконец-то работать без материальных стеснений, как ты, будучи корреспондентом, уже тогда в Москве». Галина Маневич была даже разочарована, когда она могла в 1988 году – еще в советское время – приехать вместе со Штейнбергом в Париж на выставку у его галериста Клода Бернара. Хотя галерист трогательно заботился о них, выставка оказалась «не событием в культурной среде», а мероприятием по продаже, считала она. Два десятилетия, во время которых Штейнберг делил свое рабочее место между Парижем зимой и Тарусой летом, были все же чрезвычайно продуктивными. Его творчество достигло высочайшего совершенства в соприкосновении с интернациональным искусством.

Во время одного из посещений Тарусы я был свидетелем, как один русский олигарх, называемый по причине его предпринимательского использования источников питьевой воды «Водяным королем Москвы», хотел убедить Штейнберга продать картины для его коллекции. Из мощного, солидно бронированного автомобиля выгружали холодильные боксы с икрой и морепродуктами и несли через калитку в деревянном заборе на участок с избой, мастерской и баней. Кроме статной секретарши, присутствовал и кинооператор. После пиршества Штейнберг позволил снять себя сидящим на рабочем столе – подмигивающим мне – даже с сигарой в зубах.

На протяжении всех химиотерапий, рецидивов и исчезающей надежды на выживание я никогда не слышал от Штейнберга жалоб. Когда в ноябре 2008 года он был с Галей у меня в Вене, он взял меня на улице под руку и внезапно процитировал Пушкина: «Пора, мой друг, пора».

В 2010 году я посетил его в реабилитационной клинике в одном из парижских пригородов. Галя приносила ему в пластмассовых коробках каждый день еду, к которой он привык. В зале кинезотерапии, в подвале он снова вел один из своих оживленных разговоров без общего языка с водителем грузовика. После аварии в Норвегии француз был не в состоянии двигать головой и конечностями.

Во время нашего последнего перед его смертью телефонного разговора Штейнберг сказал мне, что он больше не может слышать болтовню интеллектуалов. Что он больше ценит разговоры с простыми французами. Что ему очень понравились слова «C’est la vie» («Такова жизнь»), сказанные одним из его парижских соседей, которому он рассказал о своей болезни.

Перевод с немецкого Марины Хофиндофф

ПАМЯТИ ЭДИКА ШТЕЙНБЕРГА

Солнце высвободилось из объятий ночи, затопило небо – и стал день

Воображение собирает светящиеся мгновения прошлого – нетускнеющие восходят они в зенит грезы.

Струится сновидческая реальность. Образы парят над «стенографической» достоверностью «текста» жизни. Созидается встреча в лучах щадящей памяти.

Занимается день. Рассвет очерчивает силуэты сада, дымник над кровлей. Свежо и немо. Раскрываются влажные пионы. С веток опадают, вспыхнув, капли росы. Отворяется дверь дома – на крыльцо выходит он, впускает зелено-голубое утро, делает шаг в лето – и тонет в огнях расцветающего дня.

В незапамятные времена быстрая полноводная Ока, круто повернув русло, выплеснула на высокий берег чудный город.

Приходили туда люди и оставались навсегда.

Солнце и звезды кружат над Тарусой. По утрам небо припадает к окской воде, днем река брызжет солнечными искрами, горит на закате, ночью светится бирюзой.

Планета Таруса – его родина – легендарный край, сотворенный и творящий, усыновивший выживших изгнанных из домов своих.

Звенящий весенний воздух, снежная лунность, медвяный чад разнотравья те же – Таруса другая.

Творчество как условие жизни

Предчувствуя себя неизвестного, художник делает то, что делает. Находясь в органической связи: небо–земля–сердце, испытывает (переживает) восходящее – животворящие приливы и нисходящее – чувство смятения (разрыв, глухота).

Неугомонный подвижник, без устали исполняющий жизненный танец на краю, не глядя в пропасть.

В несокрушимой витальности его сквозит древним ветром из умонепостигаемой дали времени. Отправляясь мыслью к основаниям человеческого, сосредоточенному взгляду открывается нечто суровое, мудрое в простом, внимающее духам стихий.

В нем избыток первобытной энергии, восходящей по родовому древу из глубин, где рождаются источники, озера, минералы и откуда притекает творящая сила, противостоящая распаду.