Читаем Матери полностью

Все знали, в какой нищете жила Дана. Ее мать уехала на заработки на Кипр, поговаривали, что она сошлась там с каким-то богачом, и вот уже два с половиной года не возвращалась. Каждый раз в разговорах по телефону она умоляла Дану приехать к ней, но отец не разрешал, он не желал оформлять ей загранпаспорт, не подписывал декларацию о своем согласии на выезд дочери за пределы страны, мать посылала деньги, которые Иван, отец Даны, тут же спускал, он покупал себе новые вещи, водил Дану и своих подружек в ресторан, целыми днями торчал в кафе и курил дорогие сигареты, а в середине сентября уже не на что было купить Дане новые учебники, и тогда всем классом они как-то умудрялись собрать ей все необходимое, давали по одной-две тетрадки из своих запасов, ручки, циркули, треугольники, атласы и линейки, так что к концу сентября Дана была готова к новому учебному году вполне, как американский солдат. Но если у кого-то в классе не ладилось с учебой, он первым делом обращался к Дане. И она всегда помогала — подбирала нужный учебник или атлас, потому что все запоминала и все понимала слёту, еще на уроке.

Иван, отец Даны, сначала не хотел отпускать ее маму работать на Кипр, ему было больно и стыдно: дошел до того, что не в состоянии прокормить семью, он все время надеялся, что в любой момент дела его каким-то образом наладятся, ну, например, кто-нибудь из его знаменитых одноклассников, коллег по английской гимназии, предложит ему хорошую работу в офисе, командировки за границу и секретаршу, но знаменитые одноклассники делали вид, что в упор его не видят, а впрочем, просто могли его и не узнать, Иван болтался по улицам с сигаретой во рту, неопрятный, бездомный, безработный, он все еще не мог поверить, что неудачи и алкоголизм свалились именно на него, нет, это должно было случиться с другими, с другими, не с ним, по-прежнему самым ярким, самым интеллигентным, самым талантливым, самым трудолюбивым, самым амбициозным из всех, а эти годы медленного и неуловимого распада и разложения — неправда, от них можно просто отмахнуться, как от надоедливой мухи, всего лишь с помощью нескольких рюмок водки в местном кафе, и тогда он начинал рассказывать своим приятелям, что никогда не имел ни одной пятерки — ни в английской гимназии, ни потом, на экономическом, вообще никаких пятерок, но всегда среди его приятелей по кафе находился кто-нибудь, кто спрашивал: ну и что из этого? И тогда из уст Ивана начинал изливаться хорошо всем знакомый водопад слов — против государства, политиков, мафиози, коммуняк, демократов, желтозадых и его жены; это они, всем скопом, устроили заговор против него, чтобы сбить с ног и затоптать в грязь, они все были виноваты

все виноваты и должны быть расстреляны, а здесь наконец-то появится партия, которая и будет расстреливать, наведет порядок, разгонит цыган и турок, потому что они нас совсем задолбали и вообще очень опасны, уничтожит проституток, ликвидирует наркоманов, сильной рукой и железной волей введет комендантский час

диктатура нам нужна, говорю вам, военная диктатура, генералы, пулеметы, пушки, танки, всё надо уничтожить до основанья и начать с чистого листа, и тогда пусть выйдут вперед незапятнанные, талантливые, честные люди — такие, как я! как я! а не олигофрены с телевидения, как я! те, кто умеет говорить и защищать свои идеи, а не болтать, как комсомольские трепачи, такие, как я! кто обладает харизмой и умением влиять на людей, кто может повести их за собой к более справедливому и светлому будущему!

к какому еще будущему, алло! всегда находился кто-нибудь из компании, еще не достигший кондиции, не заснувший или чувствующий себя в этот момент бескрайне одиноким, кто возражал ему, и тогда Иван приходил в себя, как бы опомнясь

к более спокойному, дурак! он напяливал как попало свою бейсбольную кепку и, покачиваясь, покидал кафе, сквозь туман своего алкогольного опьянения ощущая, в какую тряпку, в какую скотину превратился. Видел свое израненное, растоптанное эго, мечтающее о реках крови и фашизме, шатаясь, он возвращался домой, где, как обычно, обнаружит, что Дана уже давно спит, и он опять ее не увидит, сядет на диван, выкурит несколько сигарет и будет плакать о том существе, которое он открыл в себе и болтовню которого слушал, пойдет к холодильнику проверить, не завалялась ли там бутылочка пива, нет, пива не будет, он знал это заранее, не будет и пожевать, даже хлеба, даже брынзы, он начнет шарить по полкам, стараясь понять, ужинала Дана или нет и не осталось ли чего съедобного после нее, потому что в общем-то он ничего и не ел весь день, а ведь он тоже человек, разве не так.

Дана! начнет он кричать уже через полчаса после того, как дотащится до дома по длинному-длинному тротуару, Дана! ведь я тоже человек, да?

И Дана испуганно поднимется на постели, сонно протянет руку за своим рюкзаком и молча даст ему один лев, припасенный на завтра, а он так же молча возьмет этот лев, соберет пустые бутылки из-под пива и пойдет в круглосуточный, дежурный