У входа в Королевскую академию, разумеется, дежурил швейцар, но Сайласа было не остановить. Он даже не поморщился, когда увидел какую-то парочку, которая рука об руку поднималась по лестнице впереди него, не отвернулся, когда увидел, что девушка шепнула что-то на ухо мужчине. Нож в кармане сюртука придавал ему уверенности, и он смело прокладывал себе путь сквозь лабиринт высоких, увешанных картинами залов.

Вот и она.

Картина.

Какой же она была красивой! Какой целомудренной и чистой! И какие надежды питал сам Сайлас, когда впервые пришел сюда на предварительный просмотр. Желание и уверенность в том, что она его полюбит, распирало Сайласа изнутри точно горячий воздух – оболочку воздушного шара. Ему казалось – он будет бесконечно счастлив, если сможет каждый день видеть ее, разговаривать с ней, прикасаться к ее искривленной ключице. Сайлас воображал обращенное к нему лицо, воображал лежащую на нем печать тихой радости, которую она испытает, оказавшись у него в плену, и думал о том, что мог бы даже позволить ей свободно ходить по всему подвалу. Он бы складывал к ее ногам свои дары: серебряные кувшины с вином и нектаром, караваи свежего хрустящего хлеба, блюда со спелой клубникой и инжиром, а она радовала бы его своей красотой и изяществом, своими длинными, струящимися волосами, гладкой белой кожей и хрустящими накрахмаленными юбками.

Но маленький сказочный мир, который он себе воображал, этот вожделенный идеал, к которому он стремился всеми силами души, так и остался мечтой, миражом, который таял буквально на глазах. Реальная Айрис оказалась совсем другой. Ее грубая, примитивная речь резала слух, а характер оказался и вовсе несносным: такой испорченной, капризной и упрямой женщины он еще не встречал. Даже ее неземная красота, казалось, поблекла: волосы свалялись, а кожа на лице покраснела и покрылась сыпью и прыщами – особенно вокруг рта, который ему приходилось каждый раз завязывать тряпкой. Кроме того, Сайлас все-таки опасался, что констебль, Луис или Мадам могут вернуться в самый неподходящий момент. Они могли пробраться к нему в лавку даже сейчас, могли услышать крики Айрис, сдвинуть шкаф с бабочками и найти люк. И тогда…

Он потер подбородок и пристальнее всмотрелся в лицо Леди Гижмар на картине. Его взгляд различал мазки краски на щеке, блики света в глазах, неестественную бледно-зеленую внутренность приоткрытого рта. Да, вблизи картина оказалась именно тем, чем была: иллюзией, обманом, грубой подделкой – совсем как крашеные рыжие волосы шлюхи из борделя. А лжи Сайлас терпеть не мог. Он считал, что хуже этого ничего и быть не может.

Его рука, сжимавшая в кармане рукоятку скальпеля, чуть дрожала. Дождавшись, когда толпа перед картиной поредеет, а в углу зала зашумят поспорившие о чем-то любители живописи, Сайлас достал скальпель и вонзил в край холста. Холст был твердым, как дерево, но он нажал сильнее, и острие с тихим щелчком проткнуло ткань.

Картина была невелика – примерно с его руку шириной, и Сайлас плавно провел лезвием поперек холста. Раздался негромкий треск. На руку посыпались чешуйки краски, крученые льняные волокна упруго лопались и тут же раздавались в стороны. Леди Гижмар была разрезана пополам на уровне пояса; развалилось надвое и нарисованное окно. Сайлас удовлетворенно улыбнулся, убрал скальпель и, громко стуча каблуками по деревянному паркету, пошел к выходу. Беспрепятственно спустившись по лестнице, он пересек двор и смешался с толпой на площади. Никто его не преследовал.

Вода

Айрис попробовала пошевелить ногами, но они отказывались повиноваться, словно Сайлас подрезал ей сухожилия. На мгновение она представила себе его руку с зажатыми в ней хирургическими ножницами. Щелк! Щелк! А ведь он и правда способен на что-то подобное, подумала Айрис и похолодела от ужаса. Тогда ей точно не выбраться, значит, надо спешить.

И, едва услышав, что Сайлас куда-то вышел, Айрис резко наклонилась вперед, пытаясь встать на цыпочки с тем расчетом, чтобы стул, к которому она была привязана, оказался у нее на спине. Увы, едва коснувшись пальцами пола, Айрис испытала такую сильную боль, что не удержалась от крика. Мышцы на ногах одеревенели и настолько ослабли, что она едва не завалилась лицом вперед. Лишь в последний момент она успела откачнуться назад и принять первоначальное положение.

Некоторое время Айрис сидела неподвижно, набираясь сил. Закрывавшая рот тряпка мешала ей дышать, кожа вокруг губ чесалась и саднила, а собственное дыхание казалось несвежим и затхлым. Нет, она непременно должна освободиться, чтобы снова дышать свежим воздухом, ощущать ароматы цветов, а не собственной мочи, видеть что-то помимо слепящей темноты. И, почувствовав, что боль в ногах немного улеглась, Айрис повторила попытку. Это был почти акробатический трюк, который отнял у нее все силы, но в этот раз ей удалось придвинуться вместе со стулом почти вплотную к стене.