Читаем Мастер-Арфист полностью

Когда Робинтон завершил поездку по Керуну, мастер Дженелл отправил его в Нерат, в поселение, соблюдавшее, по счастью, старые традиции. Робинтон с радостью воспользовался возможностью хоть на время забыть о непрерывной бдительности и ревностно принялся учить детей обязательным песням и Балладам. Он с облегчением отметил, что всадники частенько появляются в этих краях— прилетают за свежей рыбой для Вейра. Робинтон каждый раз передавал с ними приветы Ф'лону и пытался поговорить с драконами. Те с изумлением смотрели на него, но так ни разу и не ответили.

Их молчание немного обижало Робинтона — ведь Сайманит' всегда охотно с ним разговаривал. Хотя, с другой стороны, Ф'лон ведь был его другом, а с всадниками этих драконов он едва знаком…

Весной Робинтон вернулся в цех арфистов — и при виде матери его охватил ужас. Она ужасно исхудала, остались лишь кожа да кости. Болезнь выпила всю ее красоту, и даже волосы Мерелан сделались сухими и ломкими. Певицу постоянно терзали жестокие приступы кашля. Она почти не могла ходить сама — ей приходилось на кого-нибудь опираться.

— Что-то с тобой неладно, мама, совсем неладно, — сказал Робинтон и взглянул на Петирона, поддерживавшего Мерелан. Тот кивнул. Лицо его было страдальческим и обеспокоенным.

— Именно потому тебя и вызвали обратно, — сказала Робинтону Джиния, когда он вихрем ворвался в цех целителей.

Робинтон застыл, словно громом пораженный.

— Что значит — «именно поэтому»?

Джиния взяла его за руку. Лицо целительницы было исполнено сострадания и боли.

— Да, Мерелан хотела тебя видеть. Ей осталось не так уж много времени.

— Но… Я же только что потерял Касию!

— Я знаю, милый мой Роб. Я знаю. — В глазах у Джинии стояли слезы. — Мерелан — лучшая моя подруга. И все, что мне под силу теперь сделать, — позаботиться, чтобы она не страдала от боли.

Робинтон кивнул, чувствуя, как его сковывает холодное оцепенение горя.

— Ты должен помочь ей. И Петирону.

— Ей — обязательно. Петирону…

— Робинтон, он посвятил ей всю свою жизнь.

«А я так и не смог посвятить жизнь Касии», — с горечью подумал Робинтон.

Когда-то он думал, что дни, последовавшие за кончиной его супруги, были тяжелыми. Но теперь, наблюдая за медленным угасанием матери, Робинтон понял, что бывает и тяжелее. Робинтон часто играл для матери разные песни — даже переделанную на юмористический лад «Сам залез — сам вылезай»; Мерелан улыбалась и даже иногда тихонько посмеивалась. Петирон тоже много играл для жены; похоже было, что музыка действует на нее умиротворяюще.

Три дня спустя Джиния разбудила Робинтона перед рассветом.

— Конец близок.

Робинтон поспешно натянул штаны и рубаху и бросился вслед за целительницей. Его переполнял ужас.

Конец Мерелан оказался неожиданно мирным. Робинтон держал одну ее руку, а Петирон — другую. Мерелан слабо улыбнулась и едва заметно сжала исхудавшие пальцы. А потом она вздохнула, как некогда Касия, и застыла. Робинтон и Петирон не шевелились. Ни у одного не хватало сил выпустить безжизненную руку.

Джинии пришлось взять это на себя. Она мягко заставила их разжать пальцы и сложила руки Мерелан на груди.

Первым не выдержал Петирон. Он захлебнулся рыданиями.

— Мерелан, как ты могла покинуть меня? Как ты могла?!

Робинтон посмотрел на человека, некогда его породившего; Петирон воспринял смерть Мерелан как личное оскорбление. Но ведь Петирон всю свою жизнь был по натуре собственником. Так с чего же ему меняться теперь? И все же Робинтону было бесконечно жаль этого человека.

— Отец… — произнес он, медленно поднимаясь на ноги.

Петирон моргнул и уставился на сына с таким видом, словно тому не полагалось здесь находиться.

— Уйди. Она была для меня всем. Мне нужно побыть наедине с ней и с моим горем.

— Я тоже горюю. Она — моя мать.

— Да что ты можешь знать о моей боли?! Петирон схватил сына за отворот рубахи. Робинтон едва не расхохотался. Он услышал невнятный возглас Джинии и предостерегающе вскинул руку. На этот вопрос он собирался ответить сам.

— Что я могу знать, Петирон? И ты говоришь это мне? Мне слишком хорошо известно, как ты сейчас себя чувствуешь.

Глаза Петирона округлились, он наконец-то начал что-то понимать. А потом он снова разрыдался. Он был так раздавлен горем, что Робинтон, не думая о том, что делает, шагнул к кровати и обнял отца, пытаясь его утешить.

С этого дня Петирон больше не писал музыку. Его музой была Мерелан; она ушла — и с нею ушло вдохновение. Но ее смерть произвела перемены, о которых она лишь мечтала всю свою жизнь. Петирон и Робинтон так никогда и не стали друзьями, но Петирон начал намного спокойнее относиться к обществу сына. Мастер Дженелл даже удивился как-то — до чего же горе смягчило этого человека! Ученики и подмастерья, изучающие теорию композиции, вряд ли согласились бы с мастером-арфистом — на Петирона по-прежнему было трудно угодить. Но никто из них не мог пожаловаться на глубину знаний, которые Петирон им давал.

* * *