Читаем Маслав полностью

– Вот, кому что назначено, тот не уйдет от судьбы, – говорил Лясота, с улыбкой осматривая свои рубцы от старых ран. – Я лежал, как труп, на поле битвы, был уже полумертв, но судьба оживила меня и направила сюда, чтобы я мог здесь во второй раз умереть! Вытащили меня из Гдеча, где я мог бы спокойно закрыть глаза и не страдать больше, а то здесь я только объел Белину и все же должен погибнуть!

Белина тяжело вздохнул.

– Что там погибать! Нам старым, это еще ничего… А вот молодых жаль, детей наших, девушек, сыновей.

– Пусть лучше они не видят того, что теперь делается, – раздался голос одного из лежавших у огня.

Это говорил шляхтич из Познанских земель, по имени Потурга. Наверное, он не проявлял большого рвения в бою, хотя вертелся повсюду, громко охал и вздыхал и все критиковал. Подняв голову, он обратился к Белине.

– К чему еще защищаться? Ведь все равно дело проиграно!

Белина сердито отвечал ему:

– А что же по вашему? Лучше в петлю влезть, чем погибнуть от топора? Просить у них пощады?

– Что толку биться, когда мы все равно не победили их?

– Ну, так умрем в бою! – весь дрожа от гнева, крикнул Белина.

– Погибнем, потому что мы не можем иначе поступить. Только чернь падает лицом на землю, чтобы вымолить себе жизнь!

Потурга молча качал головой.

– А если вы желаете отправиться к Маславу, то я прикажу отворить для вас ворота или спущу вас на веревках.

В это время из темного угла раздался с полу еще другой хриплый голос, подхвативший прерванный разговор.

– Что правда, то правда! Надо было сделать так, как раньше советовал Долива, потому что он умно рассуждал. Надо было прорваться из замка и схорониться в лесах.

– А потом? – грустно спросил Лясота.

На это не последовало ответа, но послышался шум чьих-то тихих шагов, и в слабом свете догорающего пламени все увидели темную фигуру отца Гедеона со скрещенными на груди руками, в черной одежде и маленькой шапочке на голове. На бледном его лице лежала печальная и жалостливая улыбка. Он молча смотрел на догорающее пламя в очаге, но мысли его витали где-то далеко.

Молчали и все окружающие. Наконец, монах, как бы отрываясь от своих мыслей, обвел взглядом своих слушателей и проговорил ласковым голосом, в котором звучала непонятная для них веселость.

– Милые мои братья! Роптать на прошлое, в котором все равно уже нельзя ничего изменить, или заглядывать в будущее и огорчаться раньше времени не пристало христианам. Разумнее всех поступает тот человек, который исполняет положение на сегодняшний день и не заботится о завтрашнем, предавая себя в руки Божии. Именно так вы и поступили сегодня, и день этот был истинно рыцарский великий и прекрасный! Так неужели же Бог, который смотрит на нас с неба, не увенчает этой святой борьбы за жен и детей полной победой!

– Эх, батюшка! – иронически смеясь, отозвался из своего угла Потурга. – Эх, что это вы шутите над нами? Если бы и сам Бог вмешался в нашу борьбу, то и он бы нам не помог! Попали мы в западню, и ничто нас не спасет…

Гневный румянец покрыл лицо отца Гедеона во время этой нечестивой речи; он поднял руки кверху.

– Безбожный человек! – вскричал он с возмущением. – Молчи, чтобы не навлечь гнева Божьего на этот дом. Разве для Бога есть что-нибудь невозможное?

Потурга, смеясь, махнул рукою. И короткий простодушный капеллан, объятый святым гневом, вдруг стал величественным и грозным, как будто вырос у всех на глазах, и вся его фигура приняла повелительное и пророческое выражение. Он уже не владел собой.

– А я говорю тебе, жалкий человек, что глазща твои еще увидят спасение, и ты, не желавший верить в него, не полагавшийся на Божие могущество, ты один не будешь спасен!

Он грозно указал на него пальцем и умолк. Все, пораженные этими словами, обернулись в сторону Потурги. Отец Гедеон стоял молча, и лицо его понемногу принимало прежнее выражение. Он поправил шапочку на голове, опустил глаза вниз и, как бы устыдившись своего мгновенного порыва, медленно вышел из горницы.

Потруга сидел с побледневшим лицом, весь дрожа от страха. Скоро поднялся и Белина и, взглянув на него, вышел вслед за ксендзом.

Повсюду на валах горели огни, расхаживали часовые; глухой шум долетал со стороны долины; иногда вырывались отдельные ругательства часовых в ответ на приставания подходивших к ним.