Но он не спешил брать ее у меня. Михаил Николаевич засмеялся. Сначала губы его раздвинулись в улыбке, потом плечи мелко затряслись. Он пытался сдержаться, закусил губу, но смех прорвался, и Михаил Николаевич расхохотался во весь голос. Я почувствовала, что краснею до корней волос. Я не поняла, смеялся ли он надо мной или его позабавила сама комичность ситуации… Мне хотелось провалиться сквозь землю вместе с дурацкой бутылкой. Я смотрела на хохочущего учителя, и на моих глазах рушился чудесный замок под названием «любовь»…

Никакие нашествия в виде временной влюбленности в Витьку Смирнова из параллельного класса или короткого «замыкания» на Саше Синицине из соседнего подъезда не могли разрушить моей любви. Все это время я холила и лелеяла свое чувство к учителю. Я часто мысленно повторяла: «Мой дорогой, мой любимый Миша», – и оттого, как музыкально звучало его имя, моя любовь распускалась пышным цветом.

А теперь она была смята, повержена в прах, уничтожена. Я все-таки всунула бутылку учителю куда-то под мышку и вышла из комнаты. Я не видела процесса прощания с мамой, потому что в этот момент я ревела в ванной под аккомпанемент душа, включенного на полную мощь.

После этого я не могла больше видеть его. Даже его имя вызывало во мне странную реакцию – что-то вроде крапивницы. Я упросила маму найти мне другого репетитора, плетя одну небылицу за другой. Как ни странно, мама не стала задавать лишних вопросов. Она нашла мне нового преподавателя – вполне симпатичную тетеньку, с которой мы быстро нашли общий язык.

Как было отказано Михаилу Николаевичу, я не знаю. Мне было неприятно спрашивать об этом. Однако в душе поселилась какая-то маета, неприятное чувство непоправимости. Мне было горько вспоминать свою погибшую «великую» любовь…

Седьмого марта с утра мальчишки заперлись в кабинете физики. Мы долго стояли под дверью, ожидая, когда нам позволят войти и восхититься плодами коллективных усилий мужской части нашего класса. Наконец нас впустили. На столах стояли гипсовые статуэтки Афродиты или какой-то другой греческой богини, обнаженной, с прекрасными стандартами 90×60×90. Даже самые восторженные из нас не смогли издать ни звука. Мы таращились на гипсовые произведения искусства и молчали. Дурашливо-радостное выражение стало сползать с лиц наших мальчишек. Очевидно, до них что-то стало доходить. К приходу учителя статуэтки были надежно спрятаны в наших сумках. На столах остались только анемичные тюльпаны, которые в изнеможении посылали последние сигналы «SOS».

По случаю праздника нас отпустили с предпоследнего урока. Я не пошла вместе со всеми в гости к Паше Слобожанину, который обещал «замутить нечто чумовое». Я отправилась домой. У помойки я остановилась, открыла сумку и отправила «классические стандарты» в мусорный бак.

Дома было пусто и прохладно. Мой бледный тюльпан с явным облегчением воспринял стакан холодной воды и тотчас же пустил пузырьки воздуха в воду. Резкий звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. «Это Пашка прислал за мной гонцов», – пронеслось у меня в голове, пока я отпирала входную дверь. Но на пороге стоял совсем другой человек.

Он сделал шаг вперед и оказался в прихожей. Это был Михаил Николаевич. Сегодня он выглядел отлично, словно помолодел – глаза смотрели весело, плечи распрямились. Одет он был очень даже ничего – во всяком случае, серое кашемировое пальто с поясом и ботинки были «нулевые». Видно было, что стрелка удачи явно двинулась в сторону плюса. В руках он держал не привычный дипломат, а пакет. Из него он выудил плюшевого мишку, обнимающего огромный букет желто-золотистых крепеньких тюльпанов.

– С праздником весны, Тамара! – произнес он, вручая мне медведя. Я сначала решила обидеться на игрушку – неужели он меня считает до сих пор ребенком? Но потом я вгляделась в его симпатичную плюшевую мордашку и обижаться не стала. В глазах Михаила Николаевича плясали знакомые «тигриные» огоньки. А потом произошло то, о чем я мечтала так давно, – он наклонился и меня поцеловал…

– Будь всегда такой же искренней и солнечной, как эта весна, – услышала я его голос совсем рядом.

Он повернулся и вышел за порог. «Я его больше никогда не увижу», – подумала я, глядя ему в спину. Но грусти не было. Я прижимала к груди мохнатую игрушку, и на душе было спокойно и безмятежно, словно кто-то разгладил ее смятые складки, укрепил ослабевший стержень. И теперь она была сильной и бодрой, как бледный тюльпан в стакане, бесстрашно подставляющий свои лепестки навстречу свету.

Эфир имени меня