— Возможно, покажется странным, что именно я задаю вам этот вопрос… Но скажите-ка, в какой мере это соответствует историческим фактам?

Произнося «историческим фактам», Хафкемайер быстро, словно присягая, поднял указательный и средний пальцы и прочертил в воздухе непонятную закорючку; выглядело это нелепо, вроде приветственного жеста какого-нибудь инопланетянина.

Я небрежно отмахнулся. В конце концов, для нас ведь главное — интересный фильм, не так ли? И кроме того:

— Хоть это и тщательно скрывалось, Энслин действительно был застрелен. Я только пока точно не знаю кем.

— Ну что ж, тогда узнайте.

И Хафкемайер лукаво прищурился.

Я сделал соответствующую пометку. Прекрасно, остается еще масса возможностей.

— Кстати, мне кажется, это очень хорошо, в высшей степени профессионально с вашей стороны, что вы особо не держитесь за каждое ранее написанное вами слово. В самом деле. А что касается ваших нынешних… хм… задумок… вы, я полагаю, в принципе не против того, чтобы обдумать все заново?

Этот вопрос он задал очень осторожно.

— Я готов рассмотреть все мыслимые варианты, — ответил я, и впрямь готовый на все, затем откинул голову и прищурил веки — если сейчас я возражу, то в крайнем случае это даст мне лишнее пространство для импровизации. — И все же…

— Да? — дружелюбно подбодрил Хафкемайер.

— Как вам моя мысль насчет индейца?

— Идея… недурна. Ее можно обсудить дополнительно, когда вся фабула приобретет чуть более зримые контуры. На данный момент, сказать по правде, это выглядит несколько туманно.

Туманно, значит. Хм. Мне оставалось лишь кивнуть.

— Должен признаться, — заметил Хафкемайер на прощание, — это просто здорово, что вы так быстро сумели придумать такую историю. Массольт не кривил душой, рассказывая о вас.

Я же скромно вставил:

— Только так и зарождается настоящее искусство — когда даешь волю фантазии. Согласитесь, ее горизонты не должны ограничиваться тем, что видишь в пределах досягаемости собственного носа. Кроме того, основное внимание я уделяю скрытым фактам — так сказать, невидимой истории.

— Невидимая история? — Глаза Хафкемайера заблестели. — Интересно. Неплохое вступление к фильму.

Затем принялся кивать.

Кивки эти очень напомнили мне Вальди, верного спутника моего детства. Вальди был рыжей игрушечной таксой, сидевшей под задним стеклом нашего автомобиля. На любую из жизненных ситуаций — резкое торможение, дорожные ямы, объезд — у Вальди был готов постоянный и не лишенный логики ответ: стоическое, бесконечное, всезнающее кивание.

Мы простились, и я, до глубины души тронутый воспоминанием о Вальди, молча удалился через главный зал.

Глава четвертая

Раздался писк.

Поначалу я решил, что это будильник, и в темноте потянулся к нему. Но даже когда я наконец схватил его, хорошенько потряс и прижал к груди, писк не умолк. Я включил лампочку на ночном столике, сел на кровати, сердито засопел и поднял трубку. Немного подумал, затем подал голос.

— Отлично, что я вас застал! — зычно и с омерзительной бодростью прогремело в ухе.

Что это еще за идиот! Я хотел уже злобно швырнуть трубку, однако в голове мало-помалу прояснялось, и я промямлил:

— А-а-а.

Секунду на проводе царило безмолвие.

— Я вам помешал?

— Нет, — ответил я, — просто сейчас половина второго.

— Ночи? О, извините. Может, мне стоит перезвонить позднее?

— Нет, что вы, возможно, я буду уже спать.

— Мне очень жаль. Я не хотел докучать вам.

— Что вы, господин Хафкемайер, все в порядке, уверяю вас.

— Знаете, что я вижу? — внезапно рявкнул Хафкемайер прямо мне в ухо. Я не знал.

— Вижу начало! Бал-маскарад! Музыка, танцующие пары! Дьявольские личины, шутовские рожи и прочее в этом духе! И единственный человек во всем зале, на котором нет маски! Он один, он стоит неподвижно и все крутится вокруг него; вокруг Лафатера!

Прикрыл глаза — да, теперь я и сам это видел.

— Он лишь наблюдает, понимаете? И вдруг застывает! Его лицо превращается в маску. А дальше титры.

Я кивнул.

— Вы меня слышите?

— Хм, да.

Звучало не так уж плохо. Я пообещал Хафкемайеру все это хорошенько обдумать.

— Вы простужены?

— Нет, почему вы решили?

— Судя по голосу.

— Разве что немного.

Я прокашлялся.

— Вам бы сюда, в Калифорнию. У нас тут сейчас солнце — прямо в окно светит. А внизу море…

Я прислушался, но шума волн не различил. Ни звука. Трансатлантический штиль.

— Ну что ж, выздоравливайте, и удачи вам. Да, еще раз простите за поздний звонок.

* * *

Поздний? Скорее уже ранний. В половине второго…

Заснуть я уже не мог. И пытаться не стоило. В голове роилось множество мыслей: масса вопросов, которые мне следовало бы задать Хафкемайеру. Последние несколько дней я в изобилии делал заметки касательно лафатеровского проекта; уйма, великое множество вопросительных знаков.

Я лежал в своей постели, бодрствуя поневоле, словно ночной сторож: сна ни в одном глазу, и в то же время совершенно разбитый. Потом лежать на спине уже не стало сил, и я принялся ворочаться с боку на бок, то и дело взбивал свою подушку, томясь между бодрствованием и сном.