Читаем Маска и душа полностью

В Петербурге и Москве, между тем, с каждым днем становилось все скучнее и унылее. Для поддержания, должно быть, духа и бодрости в Петербург приехали выдающиеся представители союзной Франции — Рене Вивиани и Альберт Тома. Петербург встретил их с особенной теплотой. Отношения между обществом и властью были в то время чрезвычайно напряжены. Для успешнаго ведения трудной войны необходимо было «единение царя с народом», как тогда говорили. Дума билась изо всех сил, чтобы это единение наладить. А где то, в высших сферах, темныя интриги близоруких царедворцев пропасть между царем и народом все более углубляли. И Вивиани, и Тома принадлежали к левому крылу французских политических деятелей. Их участие в правительстве Франции служило как бы предметным уроком нашему Двору. Вот, смотрите, как едина Франция! В Петербурге, помнится, поговаривали даже, что одной из целей приезда французскихь министров является желание повлиять в этом духе на наше правительство, в интересах войны. Как бы то ни было, французов приняли восторжено. Им устроили, между прочим, пышный и торжественный обед у Контана. Говорили прекрасный речи, пили за победу до конца, обнимались и лобызались. К концу обеда я запел «Марсельезу» к большому восторгу французских гостей и русских хозяев… Брежжил темносиний утренний светь, когда я в 6 часов утра покинул праздник. Петербург одевался в морозно-молочный туман. Я шел к себе на Каменностровский — домой. И этот вечерь, такой искренний и веселый, остался бы в моей душе безоблачно-радостным воспоминанием, если бы мой российский снег, в это холодное российское утро, не хрустел бы под моими ногами с особенным каким то прискрипом, в котором мне слышалось: усердная, усердная, усердная служба… Хрустел под ногами российский снег в туманное петербургское утро, и вспоминался мне деревянный кресть и ухарски, на бекрень, надетая на него пустая солдатская шапка… Усердная, усердная, усердная…

54

С каждым днем становилось, между тем, яснее, что Россия войну проигрывает. Все чувствовали, что надвигается какая то гроза, которую никто не решался называть революцией, потому что не вязалось это никак с войной. Что то должно произойти, а что именно — никто не представлял себе этого ясно. В политических кругах открыто и резко требовали смены непопулярнаго правительства и призыва к власти людей, пользующихся доверием страны. Но как на зло, непопулярных министров сменяли у власти министры, еще более непопулярные. В народе стали говорить, что война неудачна потому, что при Дворе завелась измена. Любимца Двора, страннаго человека Григория Распутина, молва признала немецким агентом, толкающим Царя на сепаратный мир с Германией. Раздражение было так велико, что молва не пощадила самоё Царицу. На счет этой больной и несчастной женщины распространялись самые нелепые разсказы, которые находили веру. Говорили, например, что она сносится с Вильгельмом ии «по прямому проводу» и выдает ему государственныя тайны. Солдаты на фронте считали дурной приметой получать из рук Царицы георгиевский крестик — убьет немецкая пуля…

В это время пришел однажды в мой дом секретарь Распутина с поручением от «старца». Не застав меня дома, он передал моей жене, что Распутин желает со мною познакомиться и спрашивает, как мне приятнее — приехать к нему или принять его у себя? Желание Распутина меня очень удивило. Что ему от меня нужно было, я не понимал. Он должно быть, считал просто неудобным, что такия две знаменитости, как он и я, между собою незнакомы… Так как я слышал, что этот человек бывает груб в обращении даже с высокопоставленными людьми, то знакомство это меня не прельщало. Скажет он мне какую нибудь грубость или что нибудь обидное, я, ведь, скажу ему что нибудь еще полновеснее, и дело, пожалуй, кончится дракой. А драться с людьми без крайней надобности вообще неприятно, особливо с людьми, обласканными при Дворе. От встречи я, под каким то предлогом, отказался.

Вскоре я услышал, что во дворце Юсупова произошла драма. Кто то кого то кусал, кого то зашивали в мешок и с камнем на шее спускали в Неву. Это убили Распутина.

Вероятно, этот факт еще более укрепил мнение народа, что при Дворе таится измена: ее, дескать, заметили, признали и за нее отомстили люди, близкие к Царю. Значить, все, что разсказывали — правда! События стали развертываться со страшной быстротой. В столице не хватало продовольствия, образовались хвосты, в которых люди заражали друг друга возмущением. Заволновались солдаты в казармах. Какой то солдат застрелил в строю офицера. Вышел из повиновения весь полк. Не стало Императорской армии. Выпал один кирпич, и все здание рухнуло. Не очень крепко, значить, оно держалось.