Читаем Мартин-Плейс полностью

— По-моему, это тот, кто всегда остается самим собой. Его ведет стремление разорвать путы обыденных условностей, которые лишают его творческой свободы. Гоген, конечно, исключительный случай, но мне кажется, именно в этом стремлении заключается главная особенность любого настоящего художника, хотя бы и в скрытой форме.

— Ну, а как же ты?

— Я не художник, Пола, — он засмеялся.

— Ты поэт, — возразила она серьезно. — В тебе живет потребность творить.

— Она может найти и другое выражение.

— Ты имеешь в виду «Национальное страхование»?

— Да, — ответил он. — Это вполне возможно.

— Не знаю, Дэнни.

Уклоняясь от ее сомнений, он сказал:

— Во всяком случае, писание стихов не котируется как профессия. А меценаты в наши дни перевелись.

— Я убеждена в одном: в тот день, когда ты бросишь писать стихи, ты станешь другим человеком. Ты вступишь на путь угасания, как Гоген в Париже.

Дэнни улыбнулся и обнял ее.

— В таком случае я просто должен продолжать, верно?

— Угу, — она кивнула. — Как и я. Я же говорила, что собираюсь опираться на тебя, Дэнни-Дэн. Я почти не вижусь теперь с ребятами. И странно — мне все равно.

Она повернулась к нему, и он поцеловал ее. И поэзия вечера стала Полой, поэзией того будущего, которое еще нужно было осуществить…

Они спустились по лестнице библиотеки.

— Поехали в Менли, Дэнни. Выпьем там чаю.

Сидеть на палубе, прижавшись друг к другу, смотреть на бухту, на звезды огней, загорающиеся по берегам, на огромный пассажирский пароход, выходящий в открытое море.

— А чудесно было бы плыть на нем, Дэнни. Просто плыть. И впереди — весь мир.

Он согласился. Он постарался придать своему голосу искренность. Ведь в действительности у него впереди не могло быть ничего подобного. А у Полы? Но это другое дело.

Они медленно шли по набережной над пляжем.

— Сколько у тебя денег, Дэнни?

Он обшарил карманы.

— Десять шиллингов.

— И у меня двенадцать. Пошли в Аллею смеха. Скорее! Испробуем всякие штуки.

Колесо обозрения над водой, карусель, длинный крутой спиральный спуск, крики и смех, шипучая вода и засахаренный арахис.

— Пошли, Пола, прокатимся на глиссере.

Могучий рев, дрожащая стена водяной пыли между белыми корпусами стоящих на якоре кораблей, дорожка пены в темной воде позади.

— Дэнни, держи меня крепче! Как замечательно!..

Один из многих вечеров.

Не забывай его, Пола, он принадлежит нам. Часть настоящего, часть прошлого и часть будущего. Все в одном…

Они спустились по лестнице библиотеки.

— Выпьем чаю в летнем кафе, Пола?

— Пошли, Дэнни-Дэн. У меня есть к тебе вопрос: ты когда-нибудь бывал в борделе?

Это прозвучало оглушительно, но он не был удивлен.

— Я ни разу не пробовал разыскать такое заведение, — ответил он. — По-моему, в Сиднее их вообще нет. Лотрек чувствовал бы себя здесь не в своей тарелке, верно?

Она засмеялась и взяла его под руку.

— Мне не хватает ощущения местного колорита. Но что делать! Господин Лотрек меня немножко пугает. Некоторые его проделки не слишком подходят для дамского журнала. Когда мы вернемся в библиотеку, надо будет поискать книгу про бордели.

— Справки у девушки в библиографическом отделе будешь наводить ты.

— Ханжа! Но если там дежурит мужчина, этим все-таки придется заняться тебе.

Они спустились по лестнице библиотеки.

— Забежим в кафе на Роу-стрит. Идет, Дэнни?

— Это совсем рядом. И времени у нас уйма. Билеты я уже взял.

— Прекрасно. М-м-м-м! Швейцарские вафли. Я их обожаю. И Байрона тоже. Половина сиднейских домохозяек будет у меня грезить о венецианских ночах и о красавце мужчине в придачу. Перед вами Пола Касвел, разрушительница домашних очагов.

— Не забудь использовать строки: «Она идет, красой сияя». Поэзия гондол и каналов.

Пола толкнула его.

— Убирайся! Ты циник. Если ты намерен мне помогать и на этот раз, то изволь прийти в романтическое настроение.

— Знаешь что, Пола, будь со мной в гондоле ты, я потягался бы с Байроном. Может быть, придумал бы что-нибудь и получше.

— Знаешь что, Дэнни. Если бы в Сиднее нашлась хоть одна гондола, я поймала бы тебя на слове.

Они вышли из «Национального страхования».

— Ну, скорее, Дэнни, — она потянула его за руку. — Я хочу тебе кое-что показать.

Он взглянул на журнал у нее в руке.

— Наверное, сам я догадаться никак не могу.

— Можешь, но не будешь. Ты увидишь.

Их скамья в Садах была свободна. Несколько месяцев назад они оттащили ее за олеандровую изгородь, подальше от дорожки.

Пока Пола раскрывала журнал и протягивала ему, Дэнни смотрел только на ее сияющие глаза.

— Вот!

Портрет Уайльда: длинные волосы, гвоздика в петлице, лощеная самоуверенность, отливающая высокомерием и гениальностью.

Дэнни не нужно было читать дальше. Все это он уже читал, но на журнальных столбцах, с подзаголовками и рисунками, воссоздающими атмосферу эпохи, статья выглядела гораздо внушительнее. Она нашла себя, подумал он, она знает больше, чем знаю я. И сожаление омрачило его радость.

— Поздравляю, Пола, — он чмокнул ее в щеку. — Вот ты и вышла на широкую дорогу. Хоть для этого и потребовалось время.

— Почти год, Дэнни-Дэн.

Он негромко сказал:

— Лучший год в моей жизни.