Читаем Мартин-Плейс полностью

Когда он вошел в кабинет, Рокуэлл встал и протянул ему через стол руку.

— Доброе утро, Джо, — сказал он с фамильярностью прежних лет, — садитесь, поболтаем.

— Спасибо, Арнольд.

Эта ответная фамильярность сначала удивила Рокуэлла, а потом показалась ему приятной и немного забавной. Эти слова были произнесены так, словно за все это время ничего не произошло и основа их старых, почти забытых отношений осталась прежней. Откинувшись на спинку стула, он улыбнулся и сказал:

— Ну что же, Джо, немало воды утекло с тех пор, как вы начали работать в «Национальном страховании».

Риджби кивнул:

— Больше, чем мне хотелось бы, Арнольд. И воды болотной.

Слова противоречили мягкому, кроткому тону, и Рокуэлл с некоторой растерянностью старался найти обтекаемый ответ, не желая показывать, насколько ясен ему этот намек.

— Почти все мы, оглядываясь на прожитую жизнь, чувствуем то же, — сказал он в конце концов. — Подробности сливаются в крайне невыразительную картину.

— Следовательно, мы оба в какой-то мере знакомы с процессом распада, — ответил Риджби, и Рокуэлл был поражен живым блеском его глаз. — Очень соблазнительно было бы установить, для кого из нас он более мучителен.

Это был тонкий удар — он напомнил Рокуэллу теорию Берни Риверса, утверждавшего, что для индийских раджей смерть, вероятно, крайне неприятная процедура, но что нищие из касты неприкасаемых вряд ли воспринимают ее точно так же. Рокуэллу захотелось сказать, что он находит утешение, думая о том, чего ему удалось достичь, но это был бы слишком жестокий выпад. Ведь Риджби просто указал, что их обоих ждет один конец и, хотя они приблизились к нему различными путями, обоих терзают сожаления. Это было милосердное и единственно достойное объяснение, и Рокуэлл решил не искать другого. Он сказал:

— Работа, которой мы посвящаем жизнь, неизбежно приходит к своему финалу, и я думаю, Джо, что лучше всего смотреть на это философски.

Риджби потер подбородок.

— Для меня финал наступил настолько давно, что я уже даже не пытаюсь относиться к этому философски, — сказал он.

Снисходительность управляющего разом иссякла, и он сказал властно и холодно:

— Мне грустно слышать это от вас. Я полагал, что ваша работа давала вам больше удовлетворения. — И чтобы как-то смягчить свою резкость, добавил: — Я могу без колебаний заверить вас, что ваша служебная репутация безупречна и что члены правления ценят вас чрезвычайно высоко.

— Это очень приятно услышать, — негромко произнес старший клерк. — Особенно после стольких лет.

Его уступчивость подействовала на Рокуэлла, как хорошая смазка. «Такт! — подумал он. — Неужели я утрачиваю мой такт? Немного рассуждений — неопровержимых и логичных, — и старик размякнет».

— Не всем нам дано достигнуть цели, которую мы ставили себе в юности, — сказал он, — а те немногие, кому это удалось, вероятно, с недоумением убеждаются, насколько свершение не отвечает тому, о чем они когда-то мечтали. Мы все вариация одной и той же темы, Джо, а вовсе не сама тема, как мне когда-то казалось.

Если красноречие способно стать средством самоуничижения, то именно этому оно должно было служить, пока Рокуэлл объяснял, что преимущества положения, подобного его собственному, вовсе не находятся в справедливой зависимости от тех положительных качеств, которыми обладали они оба. Тех качеств, которые теперь встречаются, по-видимому, гораздо реже, чем в дни их молодости.

— Мы оба имеем право с удовлетворением думать, что труд наш был созидательным. И мы оба, — добавил он с искренним чувством, — можем позволить себе удовольствие немного поплакать над собой, когда нам кажется, что мы были бы в силах сделать больше, представься нам такая возможность. Вы согласны?

По лицу Риджби скользнула тень воспоминаний, и Рокуэлл с надеждой подумал, что ему удалось задеть нужную струну — обнажить их общую тоску, их общую силу и слабость.

Риджби пристально посмотрел на него. Словно вдруг ожила статуя, воплощавшая по замыслу скульптора взгляд в прошлое, ожила и оказалась чем-то совсем иным. Он сказал:

— Я не могу позволить себе удовольствия поплакать над собой, Арнольд, но готов принять ваши заверения, что мой труд был созидательным. Хотя вы, возможно, удивитесь, узнав, что он не дал мне никакого удовлетворения. Однако я по-прежнему полон добротнейших положительных качеств, и если у вас есть ко мне какое-нибудь конкретное предложение…

Эта пауза сбила Рокуэлла с толку, и ему даже пришло в голову, не проглядел ли он потенциальных возможностей Риджби. Нет, это исключено! Он отогнал от себя эту мысль, как мастиф — расшалившегося щенка. Риджби всегда был очень добросовестен, но склонен размениваться на мелочи и нерешителен — совсем не тот человек, из которых выходят администраторы. Его поведение, вероятно, объясняется каким-то психическим сдвигом, происшедшим за последние годы, — возможно, зачатками мании преследования.