Читаем Марта Квест полностью

— Эй, вы там, хватит киснуть! — кричал Бинки. Или: — А ну, давайте дернем так, чтоб чертям стало тошно!

Это означало, что группам и парочкам предлагается объединиться всем вместе и с шумом и гамом пуститься в пляс. А Бинки стоял посреди орущей, топочущей толпы, весь потный, со съехавшим набок галстуком, размахивал пивной кружкой и кричал официантам, чтоб они поднесли пива джазистам, которые играли и улыбались, улыбались и играли, так что под конец им, должно быть, сводило от боли челюсти и руки; когда же в два часа ночи они, с улыбкой покачав головой, принимались укладывать свои инструменты в футляры, их мигом окружала протестующая, возмущенная толпа молодежи, и начинались уговоры, подношения пива — пожалуйста, пусть сыграют еще один танец, хоть один, ну один-единственный. А девушки тем временем стояли в стороне, смущенно улыбаясь, и если музыканты не поддавались уговорам, говорили по-матерински примирительным тоном: «Право, ребята, уже поздно. Ведь нам завтра работать».

В 1935 году «заправилы» были еще совсем мальчишками — от шестнадцати до двадцати одного — двадцати двух лет. Но и в 1938 году они все еще называли друг друга «ребятами», хотя днем — от восьми до четырех или четырех тридцати — это были уже честолюбивые молодые дельцы, подающие надежды чиновники, а девушки служили у них секретарями. И если кто-то спрашивал: «Куда это запропастился Бобби, почему Бобби давно не видно?» — девушка, считающая, что на ней лежит ответственность за него, поясняла, устремив вдаль преданный взор: «У него экзамен». И все, многозначительно закивав, сочувственно вздыхали.

Считаюсь, что девушки опекают мужчин и как бы отвечают за них. Даже семнадцатилетняя девочка, всего неделю назад окончившая школу и попавшая на свой первый танцевальный вечер, где она впервые пила вино, инстинктивно принимала вид сострадательной мадонны, все испытавшей на своем веку, и не хихикала, когда тот или иной «волк» принимался вздыхать и, вращая глазами, восклицал: «Прелестное существо, почему я не видел вас раньше? Нет, я не выдержу. Я сейчас умру!» И, схватившись за голову, отступал перед нестерпимо прекрасным видением. А девушка улыбалась умудренной улыбкой и с первых же шагов в мире взрослых, вся залившись краской, с поистине сестринской озабоченностью уже уговаривала своего кавалера «пойти протрезвиться». А протрезвляться приходилось им всем: с десяток сочувствующих глаз провожало юного героя, спускавшегося с веранды, держа стакан апельсинового сока в руке. И вслед ему взволнованно неслось:

«Ну как дела, Френки?», «Крепишься, Джелли?» А он мотал головой и страдальчески вздыхал, не переставая, однако, коситься наметанным глазом на публику — ведь ему уже десятки раз приходилось проделывать все это.

Да, именно на публику, ибо все здесь было публичным: на глазах у зрителей все разрешаюсь — заводить романы, флиртовать, ссориться. Однако выражения эти никогда не употреблялись, ибо слова — штука опасная, и молодежь инстинктивно избегала пользоваться словами, обозначающими эмоции, или, вернее, словами, принадлежащими к той старой культуре, которую они сейчас пытались заменить новой.

Если между двумя молодыми людьми разгоралась ожесточенная ссора, к ним тотчас спешил Бинки или кто-либо из старшего поколения и прочувствованно говорил: «Ну, хватит, старина, хватит, ребята», и спорящих возвращали в лоно остальной паствы, а они улыбались с виноватым видом — улыбались, хотя эта улыбка была для них смерти подобна. Если какая-нибудь парочка слишком долго оставалась наедине, слишком часто назначала друг другу свидания, то всегда находилось пять-шесть самозваных блюстителей общественного порядка и нравственности, которые, понаблюдав за молодыми людьми, наконец подходили к ним и спрашивали: «Эй, что тут у вас происходит?» Молодой человек говорил: «Ты не можешь нанести мне такой удар, Бетти», — и в эту минуту он как бы говорил от имени всех молодых людей. Девушка же раздраженно и грозно спрашивала (и это раздражение таило в себе немалую опасность): «А с кем это ты был вчера вечером?» — и улыбалась провинившемуся юнцу с уверенностью, порожденной сознанием, что она выступает как бы от имени всех женщин; для юноши ее выговор звучал как порицание всего общества, вызывавшее у него, однако, подсознательное чувство обиды — ведь оно было направлено лично против него.