Читаем Марта Квест полностью

Вскоре из бара вышли несколько мужчин и присоединились к ним, приветствуя Марту с обычным для здешних завсегдатаев преувеличенно бурным изъявлением чувств. Она поняла, что хоть и оступилась, но не впала в немилость, — нет, из этого круга ее едва ли выбросят. Теперь все зависит от самой Марты; если она умно поведет себя, то быстро восстановит прежнее отношение к себе: разве одно ее присутствие здесь не говорит о том, что она раскаивается? Прислушиваясь к разговорам, она с удивлением отметила, что говорят о войне — не о войне в Испании, и не о войне в Китае, и не об авантюре, которую затеял Муссолини в Абиссинии: для здешних жителей этих войн как бы не существовало. Нет, они сокрушались о том, что в мире стало неспокойно, — однако выводов никто не делал: ведь для них, как и для мистера Квеста, это означало бы, что скоро придется защищать честь Британии. Да и трудно им было высказываться определеннее — ведь они ничего, кроме газет, не читали, а газеты по-прежнему превозносили Гитлера; слово же «Россия» употреблялось не столько как обозначение противника, с которым надо немедленно схватиться (хотя со временем это им, конечно, предстоит), сколько как синоним зла.

Вскоре один из молодых людей заметил, что если будет война, то с черномазыми не оберешься «хлопот». Говорил он взволнованно, страстно, как говорит тот, кто жаждет чего-то — хотя, быть может, и не того, к чему призывает. И тут вдруг вступила в разговор Марта; она с воинственным видом заявила, что не понимает, какие могут быть «хлопоты» с чернокожими. Молодые люди изумленно обернулись к ней — они забыли, что среди них есть девушка. Понизив для большей интимности голос, они принялись уверять ее, что, если начнется заваруха, уж они, будьте уверены, проучат этих кафров, она-то, во всяком случае, может не беспокоиться — все будет в порядке.

Марта холодно заметила, что ей, конечно, нечего беспокоиться, а вот им, может быть, и придется, если… Но тут Донаван встал, взглянул на часы и заявил, что, если Марта хочет выбрать столик, это надо сделать сейчас, пока еще есть свободные.

Она последовала за ним, и, когда они уселись, он произнес:

— Ты сегодня в прескверном настроении, дорогая Мэтти!

Она ответила, что да, и вдруг, сама не зная почему, рассказала ему о смерти Абрахама Коэна. Зачем? Разве она могла ждать от него сочувствия? Ну, конечно, буркнул он, если человек связался с красными… Марта, как видно исчерпавшая все свое возмущение в споре с миссис Басс, только пожала плечами и сдержанно ответила, что он, конечно, прекрасно обо всем осведомлен и ей добавить нечего.

Донаван пропустил это мимо ушей, не уловив сарказма.

— Я уже говорил тебе, Мэтти, что ты едва ли найдешь кого-нибудь лучше меня, — сказал он. — И если ты опять не увлечешься каким-нибудь упоительным еврейским юнцом, я думаю, мы вполне подойдем друг другу.

Марта была так удивлена, что не могла слова вымолвить; она не поняла, что он предлагает ей возобновить прежние отношения. Она была польщена и вместе с тем почувствовала к нему презрение. Поэтому она и промолчала. Они сидели в полутьме веранды, дверь была открыта, и они видели перед собой танцевальный зал. Знакомые здоровались с Мартой, но молча и настороженно, как бы напоминая ей, что она сначала должна еще пройти через испытание. То один, то другой «волк» подходил к ней, нашептывал любезности и снова отходил — все было как прежде и не так, как прежде: подобные любезности говорились всем девушкам, она уже не выделялась среди них, а стала самой обыкновенной, рядовой. Марта особенно остро почувствовала это, когда на веранде появилась Марни ван Ренсберг в цветастом вечернем платье, под которым вьширали ее высокая грудь и крутые бока, перекатываясь, точно полупустые мешки с зерном. Раздались дружные вздохи и свистки, на которые Марни отвечала своей добродушной, слегка застенчивой улыбкой. Она была здесь «новенькой», она только что приехала и заняла место Марты, а какова ее внешность и ее взгляды — это не имело никакого значения. Марта смотрела на все это, и ей стало стыдно оттого, что пусть недолго, но и она была предметом такого поклонения; да к тому же обидно было, что ее могла оттеснить на второй план какая-то Марни ван Ренсберг. Впрочем, чувство это тотчас исчезло, когда Марни, смущенно хихикая — видимо, ей было так же трудно приноровиться к нравам клуба, как и Марте, — подошла к своей бывшей приятельнице и торопливо спросила:

— Как, Мэтти, ты тоже здесь? Мне говорили, что ты бываешь в клубе, но я до сих пор ни разу тебя не видела.

Марта ответила, что рада приезду Марни: ей здесь, наверно, понравится. Миссис Квест писала, что ван Ренсберга ужасно рассердились, когда их дочь вдруг поступила на работу в городе, даже не посоветовавшись с ними, — и во всем виновата Марта, это она подала дурной пример. Поэтому Марта готова была поддержать Марни в борьбе со старшим поколением. Но разговор до этого не дошел — Марни спокойно заметила, что да, ей здесь нравится, и добавила:

— Слышала новость? Я помолвлена!